Чтение онлайн

– Знаю.

– Даже если это ловушка.

– Знаю.

– Вы не будете меня оттаскивать?

Он долго молчал.

– Буду, если ты перестанешь быть собой.

– Кто определит?

– Ты.

– А если не смогу?

– Тогда я напомню.

– Как?

Он посмотрел на мою перевязанную руку.

– Скажу, что ты ударила Архивариуса кулаком, потому что забыла нож.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить дом. Хотя, возможно, дом и так не спал.

– Это действительно очень на меня похоже.

– Да.

– А если вы перестанете быть собой?

– Скажи моё имя.

– И всё?

– Нет. Напомни Кирилла.

Я перестала улыбаться.

– Это не сделает хуже?

– Сделает больно. Но вернёт.

– Хорошо.

Он смотрел на меня так, будто это «хорошо» было больше, чем слово.

– И если не поможет?
– спросила я.

– Тогда уходи.

– Нет.

– Лиза.

– Нет. Мы же только что обсуждали, что я не выполняю такие инструкции.

– Я серьёзно.

– Я тоже. Не обещаю, что смогу спасти. Не обещаю, что смогу удержать. Но заранее обещать уйти, если вам станет плохо, я не буду. Это опять ваш старый план: все уходят, Громов остаётся. Плохой план. Устаревший. Требует реформы.

– Упрямая.

– Живая.

Он поднял глаза, и в них было то, от чего у меня в груди снова стало тесно. Не зверь. Не угроза. Не альфа. Человек, которого слишком долго учили быть стеной, и который вдруг слышит, что кто-то не согласен оставлять его стеной.

– Лиза, - сказал он.

– Елизавета Андреевна, - ответила я по привычке, но голос получился мягче, чем надо.

– Спасибо.

Я не знала, за что именно. За то, что не обещала уйти? За Кирилла? За архив? За то, что сидела в его комнате ночью и не требовала от него быть проще, чем он есть? Я не спросила.

– Пожалуйста, - сказала я.

Тишина между нами стала совсем другой. Опасной не угрозой, а близостью. Такой, где любое движение имеет значение. Он сидел в кресле, я на краю кровати, между нами было метра два, открытая дверь, правила, усталость, боль, связь, и всё же воздух натянулся так, будто эта дистанция была условностью. Я вдруг ясно вспомнила его ладонь на моей щеке в архиве. «Можно?» - перед тем, как вернуть меня из чёрной фиксации. Вспомнила тепло. Вспомнила, как называла себя, чтобы не стать записью. Лиза. Елизавета Светлова. Хозяйка Барсика. Дочь Андрея. Злая. Шумная. Не ключ. Сама решаю, кому открывать дверь.

Вот именно.

Сама.

И это делало следующий шаг одновременно невозможным и моим.

Я встала.

Громов сразу напрягся.

– Что?

– Ничего.

– Лиза.

– Не командуйте.

– Я спросил.

– Я встала. Это пока не преступление.

Я подошла к нему. Медленно. Не потому что боялась его. Потому что боялась себя. Он не двигался. Только смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было столько сдерживания, что у меня почти закружилась голова. Не от связи. От того, что такой человек, способный ударом заставить архив дрожать, сейчас сидит неподвижно, потому что ждёт моего решения.

Я остановилась перед ним.

– Можно?
– спросила я.

Его глаза изменились. Чуть. Но я увидела.

– Что?

– Коснуться.

Он не ответил сразу. И это была, наверное, самая длинная секунда за весь день. Потом кивнул.

– Можно.

Я положила ладонь на его здоровое плечо. Не на лицо, не на грудь, не туда, где рана. Просто на плечо. Тёплое, сильное, живое. Браслет вспыхнул белым, но мягко, без боли. Громов закрыл глаза. Не от удовольствия даже. От облегчения? От усталости? От того, что прикосновение не было ударом, удержанием, медицинской процедурой, браслетом, поводком, приказом. Просто прикосновение.

– Вы живой, - сказала я тихо.

Он открыл глаза.

– Да.

– Не архив.

– Нет.

– Не стена.

– Иногда.

– Не сейчас.

Он смотрел на меня так, будто я говорила на языке, который он когда-то знал, потом забыл, а теперь вспоминал по одному слову.

– Не сейчас, - повторил он.

Я убрала руку не сразу. Он не пытался удержать. Просто позволил моменту закончиться, когда я сама решила. И вот именно это, наверное, окончательно добило остатки моей обороны на эту ночь.

– Теперь попробуйте лечь, - сказала я, отступая.
– Хотя бы на час. В кровать. Не на пол. Не в кресло. В кровать, как человек, который не архив, не стена и не медицинский кошмар.

Он посмотрел на кровать с явным недоверием.

– Ты останешься?

Вопрос был тихий. Без давления. Но честный до боли.

Я могла пошутить. Сказать что-нибудь про нарушение режима, про Павла Игоревича, про «внесём в акт». Но не стала.

– В кресле, - сказала я.
– Пока вы не уснёте. По протоколу постархивной стабилизации.

– Ты запретила этот термин.

– Я могу пользоваться. Это мой нервный срыв.

Он почти улыбнулся.

– По протоколу?

– По протоколу.

Громов поднялся, медленно, с усталой осторожностью, и впервые за всё время, которое я его знала, лёг на кровать. Не расслабился, конечно. Лёг так, будто кровать - это временно безопасная поверхность, но всё равно потенциальный враг. Однако лёг. На спину, повернув голову к двери. Я села в кресло у окна, где он сидел до этого, подтянула ноги, укуталась пледом и приготовилась провести ближайший час в роли ночного сторожа опасного альфы, который учится спать. Если бы кто-то показал мне такую сцену три дня назад, я решила бы, что автор переборщил с жанром.

– Нож, - сказал он через минуту.

– Что нож?

– На столе.

– Вижу.

– Если что…

– Если что, я сначала вспомню, что он есть. Прогресс.

– Хорошо.

– Спите.

– Это приказ?

– Совет.

– Звучит одинаково.

– Учусь у вас.

Он закрыл глаза.

Дом шумел тихо. Ветер за окном. Далёкие шаги. Камин в гостиной. Барсик, пришедший через несколько минут из моей комнаты, бесцеремонно запрыгнул на кровать к Громову, прошёлся по одеялу, понюхал его руку и улёгся у ног. Я застыла. Громов открыл один глаз.

– Это угроза?
– спросил он.

– Нет. Это аудитор.

– И?

– Кажется, вы прошли первый этап.

Барсик начал урчать.

Громов смотрел на кота с выражением человека, который пережил архив, но оказался не готов к кошачьему одобрению.

– Он тяжёлый, - сказал он.

– Он слышит.

– Хорошо.

– Спите, пока он не передумал.

И, странное дело, через какое-то время он действительно уснул. Не глубоко. Не спокойно полностью. Но дыхание стало ровнее, плечи чуть опустились, лицо потеряло ту постоянную жёсткость, которую я уже привыкла видеть. Во сне он выглядел моложе. Не мягче - нет. Просто так, будто камень на минуту перестал держать форму стены и вспомнил, что когда-то был частью земли. Барсик урчал у него в ногах, и это урчание казалось самым надёжным защитным контуром в доме.