Чтение онлайн

Но в эту минуту я впервые за два дня не чувствовала себя только втянутой.

Да, меня втянули. Подставили. Использовали. Спрятали во мне память. Провели через кровь, южный ход и зверя. Но дверь, которая ждала впереди, теперь должна была открыться не потому, что я ключ, а потому, что я сама назову себя.

С этой мыслью я наконец уснула.

На этот раз сон пришёл не тёмной водой и не коридором изолятора. Я стояла в старой квартире. В той самой, где когда-то подслушала разговор родителей. Но теперь всё было иначе. Кухня была освещена утренним солнцем. На столе лежал мой рисунок с рыжей кошкой. Отец сидел у окна, молодой, уставший, живой настолько, насколько живыми бывают только люди во сне, когда память ещё не решила, утешает она тебя или ранит. Он не оборачивался сначала. Я стояла в дверях и знала, что могу уйти. Могу не говорить. Могу не открывать. Но это был мой сон. Моя память. Моя дверь.

— Папа, — сказала я.

Он повернулся.

На лице его была не загадочная улыбка человека, который всё предусмотрел. Не героическая скорбь. Не мудрость. Страх. Вина. Любовь. Всё сразу, без красивой упаковки.

— Лиса, — сказал он.

Я хотела сказать: не называй меня так. Хотела. Но во сне это слово прозвучало не как крючок Мертина. Не как архивный статус. А как то, чем оно было раньше. Домашним именем. Старым. Больным. Моим, если я сама решу его забрать.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на рисунок.

— Потому что я не нашёл другого выхода.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

— Вы все так отвечаете.

— Знаю.

— Ты жив?

Он молчал. И это молчание во сне было не пустотой, а стеной.

— Папа.

— Дверь в архиве покажет не то, что ты хочешь, — сказал он. — Она покажет то, что осталось. Не верь форме. Верь выбору.

— Что это значит?

Он улыбнулся криво. Почти как я. Или я как он.

— Значит, я тоже слишком любил загадки.

— Папа!

Свет на кухне стал ярче. Его фигура начала растворяться.

— Назови дверь своим именем, — сказал он. — Не моим.

— Я злюсь на тебя.

— Правильно.

— Я не простила.

— Не надо ради меня.

— А ради себя?

Он посмотрел на меня так, что я снова почувствовала себя одиннадцатилетней девочкой за кухонной дверью.

— Когда будешь готова.

Я проснулась до рассвета.

Тихо. Без крика. Без тревоги браслета. Барсик спал рядом, тёплый и тяжёлый. За стеной Громов тоже спал или делал вид, но связь была спокойной. На этот раз я не вскочила. Не побежала к книге. Не стала звать всех. Просто лежала и смотрела в серый предутренний свет, который постепенно проявлялся на потолке.

Мне снился отец.

Может, настоящий. Может, память. Может, просто мозг, который пытался собрать себя после двух суток ужаса. Но впервые это был сон, после которого не хотелось выжечь глаза солью Марты.

Когда стало совсем светло, в доме началось движение. Сначала Марта на кухне. Потом шаги Орлова. Потом тихий голос Павла Игоревича в гостиной: он, вероятно, уже снова говорил с планшетом как с живым существом. Потом Савельев, ругающийся на кого-то за попытку встать раньше осмотра. Потом Лука, смеющийся где-то внизу. Дом просыпался. И вместе с ним просыпалась следующая фаза нашей катастрофы.

Я встала, умылась, переоделась, аккуратно закрепила повязку на руке, получила недовольный взгляд Барсика за то, что потревожила его утреннее величие, и вышла в коридор.

Громов стоял у окна в своей комнате. Уже одетый. Разумеется. Волосы влажные, значит, успел умыться или даже принять душ, хотя Савельев, вероятно, счёл бы это самоуправством. Повязка скрыта под тёмной рубашкой. Лицо всё ещё усталое, но другое. Ночь что-то изменила. Не вылечила, нет. Ничего так быстро не лечится. Но он больше не выглядел человеком, которого тянет обратно в архив одним только чувством вины. Он выглядел человеком, который помнит, зачем возвращаться.

— Доброе утро, — сказала я.

Он повернулся.

— Доброе.

Мы оба, кажется, удивились тому, как нормально это прозвучало.

— Спали? — спросила я.

— Да.

— В кровати?

— Да.

— Это надо внести в акт.

— Не надо.

— Павел расстроится.

— Переживёт.

— Барсик у вас не остался?

— Ушёл к тебе после рассвета.

— Значит, смена караула прошла успешно.

— Он строгий.

— Он профессионал.

Громов посмотрел на меня внимательнее.

— Тебе снился Андрей.

Я напряглась, но не сильно. Уже привыкла, что он чувствует не всё, но многое.

— Да.

— Плохо?

Я подумала.

— Нет. Больно, но не плохо.

— Он что-то сказал?

— Что дверь покажет не то, что я хочу, а то, что осталось. И что надо верить выбору, а не форме.

Громов помрачнел.

— Форма.

— Да. Мне тоже это не нравится.

— Мертин сказал: Андрей не мёртв. Не совсем. Если форма может быть любой…

— В последнем секторе может быть не отец, а след. Запись. Морок. Кусок памяти. Или всё сразу.

— Да.

Я подошла ближе, но не вплотную. Наши браслеты мягко светились. Серые линии третьего замка оставались, но теперь в них иногда будто вспыхивало золото.

— Я всё равно пойду.

— Знаю.

— И вы?

— Да.

— По нашим правилам.

— По нашим.

Слова легли спокойно. И это было, наверное, главным итогом ночи. Не то, что мы сказали друг другу что-то важное, не то, что книга поставила мою букву, не то, что дом гудел в ответ. А то, что «по нашим» прозвучало без борьбы. Не его. Не моим. Нашим — не как романтическая ловушка, не как парная клетка, а как временный договор двух живых людей, которые идут туда, где каждый поодиночке станет чужой добычей.

В гостиной нас уже ждали. Инесса Марковна была на связи. На экране она выглядела так, будто ночь для неё была не временем суток, а полем боя. Рядом с ней, к моему удивлению, стоял Виктор Сергеевич. Лицо у него было каменным, но глаза слишком холодные. Я сразу почувствовала, как Громов рядом стал жёстче.

— Доброе утро, — сказала Инесса Марковна. — У нас проблема.

— Всего одна? — спросила я. — Прогресс.

Виктор Сергеевич перевёл на меня взгляд.

— Светлова, ваши действия ночью поставили под угрозу закрытый архивный объект Бюро.

Я посмотрела на Павла Игоревича. Тот сидел с планшетом, бледный, но удивительно собранный. На нём было лицо человека, который после победы над архивом уже не боится обычного начальственного тона. Почти.

— Юридически спорно, — сказала я.

Павел Игоревич закрыл глаза. Кажется, от гордости.

Инесса Марковна едва заметно подняла уголок губ. Виктор Сергеевич — нет.

— Вы проникли в закрытый сектор, нарушили режим хранения, повредили архивный контур и вступили в контакт с лицом, находящимся в розыске по внутренней линии, — сказал он.