Чтение онлайн

— Звучит почти просто.

— Я бы не стал употреблять это слово.

— Мудро.

Марта посмотрела на меня внимательно.

— Значит, утром вам придётся поговорить.

— Мы разговариваем постоянно.

— Нет. Вы спорите, шутите, отбиваетесь, даёте друг другу приказы под видом советов. Поговорить — другое.

Я вдруг почувствовала сильное желание вернуть Павлу Игоревичу кофе, забрать книгу и спрятаться под одеяло рядом с Барсиком. Потому что разговор «Громов должен признать меня мной» звучал опаснее, чем поход в архив. В архиве хотя бы понятно: Мертин плохой, серебряные глаза, не отвечать, соль в карман, нож не забыть. А тут? Что значит признать меня мной? Что он должен сказать? Что я должна услышать? Что, если он увидит только связь, кровь, отца, возможность, Лису, шумную девочку, которую надо защищать? Что, если он увидит больше, чем я готова? Что, если я сама не знаю, кто я без всех этих чужих имён?

Павел Игоревич, кажется, увидел, что мы с Мартой замолчали слишком серьёзно, и неожиданно сказал:

— Это не обязательно должно быть романтическим признанием.

Я медленно повернулась к нему.

Он мгновенно побледнел.

— Я имею в виду… технически. Контурно. Для двери важно субъектное признание, а не эмоционально-интимный статус. То есть Роман Владимирович может, например, подтвердить, что вы действуете самостоятельно, что ваша воля не заменена его волей, что вы…

— Павел Игоревич.

— Да?

— Вы сейчас так старались не сказать ничего неловкого, что стало ещё неловче.

— Простите.

— Но спасибо.

— За неловкость?

— За то, что объяснили.

Он кивнул и очень сосредоточенно уставился в стакан с водой, который Марта всё-таки поставила перед ним.

Я взяла книгу.

— Ладно. Утром поговорим.

— Не утром, — сказала Марта.

— Что?

— Если книга проявилась сейчас, значит, сейчас ты готова понять. Утром все начнут бегать, спорить, строить план, ругаться с Инессой, отбиваться от Виктора и думать, как вернуться в архив. Ночью легче говорить правду. Она меньше стесняется.

— Вы предлагаете разбудить Громова ради разговора о том, кем он меня признаёт?

— Он не спит.

Из коридора раздался низкий голос:

— Спал.

Я резко повернулась. Громов стоял в дверях гостиной. Босой, в тёмных штанах, с накинутой на плечи рубашкой, не застёгнутой полностью, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого действительно только что вытащили из короткого сна. Барсик сидел у его ног, как маленький серый предатель, и выглядел абсолютно довольным собой. Значит, это он его разбудил. Или Громов проснулся сам, когда я ушла с книгой. Или связь. Или дом. Вариантов слишком много, и все раздражающие.

— Простите, — сказала я.

Громов посмотрел на книгу, на Марту, на Павла Игоревича с водой, потом на меня.

— Новая строка?

— Да.

— Плохо?

— Философски.

— Значит, плохо.

Марта протянула ему книгу. Он прочитал. Лицо осталось неподвижным, но браслет на его руке с серой линией едва заметно вспыхнул.

— Кирилл, — сказал он тихо.

— Да, — ответила Марта. — И теперь Лиза.

Он поднял глаза.

— Что нужно?

Павел Игоревич осторожно, очень осторожно, как человек, который несёт через болото стакан с кипятком, объяснил свою версию про дверь, имя, субъектное признание и внешний контур связи. Громов слушал молча. Ни разу не перебил. Даже когда Павел произнёс «эмоционально-интимный статус» и сам чуть не умер от собственной формулировки. Это было почти подвигом с обеих сторон.

Когда Павел закончил, Громов посмотрел на меня.

— Значит, говорить надо сейчас.

— Все сегодня так решили, да.

— Ты хочешь?

Вот это было неожиданно. Простые два слова. Не «надо», не «придётся», не «так лучше», не «если дверь требует». Ты хочешь?

Я хотела сказать нет. Очень. Потому что я устала. Потому что ночь. Потому что рука болит. Потому что он только уснул впервые нормально. Потому что Марта и Павел сидят тут, а Барсик вообще слишком внимательно всё слушает. Потому что говорить правду легче, когда есть внешняя угроза, а сейчас угрозой была сама правда. Но золотая строка светилась на странице, и я чувствовала, что если отложу, утром действительно начнётся суета, а внутри останется дверь, к которой я не подошла.

— Не хочу, — сказала я честно. — Но, кажется, надо.

— Это не одно и то же.

— Знаю. Но иногда «надо» — это тоже мой выбор. Если я сама его говорю.

Он кивнул. Принял.

Марта поднялась.

— Тогда мы уйдём.

Павел Игоревич тоже вскочил, почти с облегчением, но книга осталась на столе. Барсик, разумеется, уходить не собирался. Марта посмотрела на него.

— Ты тоже.

Кот моргнул.

— Барсик, — сказала я. — Иди с Мартой.

Он посмотрел на меня так, будто я предала нашу многолетнюю политическую коалицию. Потом встал, демонстративно медленно прошёл к двери, но у порога обернулся. Громов тихо сказал:

— Сторожить.

Барсик сел за порогом.

Марта фыркнула.

— Вот с котом он уже договорился.

— Он не со мной, — сказал Громов. — Он с дверью.

— Значит, умнее всех.

Когда они ушли, мы остались в гостиной вдвоём. Почти. Барсик сидел за дверью, но его можно было считать моральным свидетелем. Камин потрескивал. На столе лежала синяя книга. Окна были тёмные. Дом слушал. Я это чувствовала. Не мистически даже, а кожей: старые стены, поднятый контур, память стаи, след третьего замка — всё ждало, что мы скажем. Очень уютно. Ничто так не помогает личному разговору, как ощущение, что его протоколирует дом.

Громов сел в кресло у камина. Я — на диван напротив. Слишком официально. Как собеседование. Или допрос. Я тут же встала, потому что не смогла. Он поднял взгляд.

— Что?

— Так нельзя. Мы как комиссия по моей личности.

— Как надо?

— Не знаю.

Я прошлась по комнате. Рука в повязке ныла. Браслет светился ровно. Громов не торопил. Это стало уже почти его новой пыткой: ждать, когда я сама дойду до слова. Раньше он командовал, и мне было проще биться. Теперь он ждал, и приходилось слышать себя.

— Вы должны признать меня мной, — сказала я наконец. — Звучит как идиотизм.

— Нет.

— Как нет?

— Звучит страшно.

Я остановилась.

— Вам?

— Да.

— Почему?

Он откинулся в кресле, но взгляд не отвёл.

— Потому что я привык признавать людей через то, за что отвечаю. Стая. Брат. Союзник. Враг. Долг. Риск. После камеры ещё проще: угроза или не угроза. Можно защищать, можно ломать, можно терпеть. А ты всё время выпадаешь из этих категорий.

— Простите за неудобство.

— Не извиняйся.

— Это была язвительность.

— Знаю.

— Тогда реагируйте правильно.

— Не хочу.

Я неожиданно улыбнулась.

— Уже бунтуете?

— Учусь у тебя.

Я села обратно, но не напротив, а на край дивана ближе к камину, чтобы не смотреть на него как на экзаменатора.

— И что вы видите, когда смотрите на меня?

Он молчал так долго, что я успела пожалеть о вопросе восемь раз. Потом сказал:

— Сначала видел проблему.