Чтение онлайн

Прекрасные, манящие воспоминания о том, как впервые в жизни чувствовала себя обожаемой и желанной. Даже любовь бабушки была условной, и я всегда боялась её потерять. Она взяла меня к себе и приняла как внучку, дав возможность получить хорошее образование и крышу над головой. Она даже поощряла мою любовь к чтению, и мы вели долгие беседы о разных историях, или она делилась городскими сплетнями за бокалом скотча. Однако она никогда не защищала меня от отца и Гранта, молча принимая их обращение со мной, и когда видела раны у меня на спине, советовала никогда об этом не говорить.

Ведь семейные дела не обсуждают с посторонними.

Мой муж заставил меня поверить, что можно просто быть собой.

Но что это говорит обо мне, если мне всё равно, что он сделал? Я ненавижу то, что он сделал, и не могу это оправдать, ведь законы и правила существуют не просто так. В конце концов, нельзя просто ходить и убивать людей.

Оправдывает ли цель средства в данном случае?

Стряхнув крошки с рук, я беру ещё одну стрелу и смотрю на третью мишень, стоящую чуть правее, дальше от двух предыдущих, и оттягиваю руку назад, стискивая зубы, когда раскат грома разносится по небу, за ним следует молния. Ветер усиливается, лишь чтобы мгновение спустя стихнуть.

Я делаю выстрел и наблюдаю, как стрела летит прямо к мишени, но на этот раз падает в нескольких сантиметрах, когда очередной порыв ветра настигает нас и не позволяет ей достичь цели.

Взглянув на небо, я ворчу:

— Нельзя ли дать мне выпустить пар? Я принимаю здесь судьбоносные решения.

Вернее, прихожу к осознанию того, что мои нравственные устои не так уж высоки.

Действовать во имя общего блага всё равно делает его злодеем.

Впрочем, я никогда особо не была привязана к героям в своих историях.

Делает ли это меня такой же плохой, как он?

— Есть ещё Грант.

Он не мёртв. Посмотрев запись, я позвонила нашей прежней экономке, чтобы узнать, что происходит, и выяснила, что последнюю неделю он лежит в больнице. Многочисленные травмы указывают на то, что его подвергли жестоким пыткам, но он отказывается говорить об этом, даже властям. Несмотря на то что он жив, врачи говорят: восстановление будет трудным, и некоторые физические функции к нему уже не вернутся.

И шрамы.

Его тело буквально покрыто ими, и каждый в точности повторяет те, что у меня на спине, словно Орион намеренно сыпал соль в раны, чтобы они никогда не затянулись.

Я должна была бы прийти в ужас… однако маленькая девочка, которая всё ещё живёт внутри меня и которую он терроризировал просто за то, что я существовала, ликует от того, что с ним случилось.

Потому что Орион сделал с ним всё то, что Грант делал со мной в детстве. И больше.

Справедливость, которую никто другой мне бы не дал. И если это неправильно с точки зрения общества… имеет ли это для меня значение?

Где было общество, когда отец и брат издевались надо мной? Когда я приходила в школу с синяками, для которых они придумывали тысячу оправданий? Когда умерла мама?

Я сбежала из особняка, потому что там не могла думать.

Здесь, в своём убежище, я вижу всё ясно. И пусть это рисует меня далеко не в лучшем свете — мне всё равно.

И, может быть, именно это страшнее всего.

Если это означает, что такие люди, как Конрад и Грант, будут наказаны — мне всё равно, что делает Орион.

Я знаю, что он никогда не причинит вред невиновному.

Он избирательно жесток, хотя большинство психологов скажут, что это всё равно делает его психопатом, нормальные люди не совершают преступлений, искупая грехи отца.

Общество наказывает тех, кто ищет справедливости самостоятельно, и при этом так часто подводит тех, кто действительно в ней нуждается. Стоит ли удивляться, что некоторые не желают ждать и действуют по собственному усмотрению?

Это никогда не оправдание, но, пожалуй, я могу с этим жить, пока он не теряет голову, потому что тогда я уйду и убегу.

Нет.

Я пойду в полицию и буду наблюдать, как его посадят.

Моя любовь — не разрушительная вещь, и я никогда не захочу, чтобы мои дети страдали так, как я. Моя любовь никогда не оправдает плохое или жестокое обращение. Мама научила меня: сколько бы ты ни любила человека, если он гнилой внутри — он не изменится.

Он лишь запятнает тебя, пока от твоей души ничего не останется.

Я застываю, руки зависают над очередной стрелой, когда меня настигает осознание.

Я люблю его.

Более того, должно быть, я влюбилась в него с первого взгляда.

Я никогда никого раньше не любила. Точнее, у меня никогда не было серьёзных отношений ни с одним мужчиной. Я доверилась ему настолько, чтобы открыться ему, несмотря на то, что всю жизнь знала лишь жестоких мужчин. Что, если я выбираю его только потому, что он первый, кто проявил ко мне доброту, и в итоге воспользуется этим?

Ведь легко привязать к себе невинное существо, правда? Оно ничего лучшего не знает и поверит чему угодно.

Нет.

Я не ребёнок. Я взрослая женщина, и я знаю, что чувствую и чего хочу.

Он не манипулировал мной, добиваясь своего — он давал мне все возможности уйти. И он предупреждал меня, что будет, если мы переступим черту.

Что не отпустит меня, как только мы её переступим, и я сделала этот выбор добровольно.

Я по-прежнему его придерживаюсь.

Я хочу жизни с мужчиной, которого люблю и который любит меня, но способен ли такой человек, как Орион, любить кого-то?

Одержимость — это совсем не то же самое, что любовь, хотя они могут существовать на одной траектории. Одержимость несёт много разрушений, тогда как любовь должна исцелять надломленные души.

Понимает ли он вообще это чувство?

— Тебе нужно поговорить с ним, — говорю я себе, беря стрелу и сосредотачиваясь на четвёртой мишени. — Внутренний монолог не даст тебе ответов.

Я почти готова попробовать выбить очередное яблочко, когда голос отца разносится в вечернем воздухе, мешаясь с раскатами грома.

— Маленькая стерва!

Я резко оборачиваюсь и вижу, как он идёт ко мне в потрёпанном костюме, и на его лице такой гнев, какого я прежде не видела.

— Ты всё разрушила, — шипит он, закатывая рукава.