Чтение онлайн

– Ты чего, правда, уснул? – Загайщик делал страшные глаза. – Тебя уж в третий раз к трибуне кличут.

Растерявшись, Фитун поднялся, озираясь по сторонам, встряхнул головой и поплелся к трибуне, протискиваясь между стульями и ящиками. «Прослушал всё, ёлки-палки, – он встал возле «трибуны», засунув руки в карманы своей любимой старой фуфайки, которая была у него ещё с тех «давних добрых времен». – О чем речь-то хоть шла?» Он хмуро глянул на сидящую перед ним толпу, в надежде найти там какую-нибудь подсказку, но все просто молча смотрели на него.

– Ну-с? Что ж вы нам скажете, Борщевик? А? – председатель, не мигая, смотрел на него своими узенькими зелеными глазками, откинув голову далеко назад, и получалось, что он смотрел как бы сверху вниз, хотя сам сидел на стуле, а Фитун стоял. – Мы вас внимательно слушаем.

– Так эта… ёлки-палки… про кикимор что ли? – переминаясь с ноги на ногу, Фитун глянул исподлобья на председательствующего начальника отдела, не понимая, о чем его спрашивают.

– Борщевик, вы издеваетесь?! Каких кикимор?! Мы уже четверть часа обсуждаем проблему показателей в нашей работе, а вы всё о кикиморах думаете? – в передних рядах подобострастно хихикнули. Корнут Моздыль наклонился вперёд на своем стуле. – Почему у вас, Борщевик, показатели падают полгода кряду? Расскажите нам, будьте любезны, чем вы вообще занимаетесь в рабочее время? Почему не работаете?

– Так эта… работаю… – у Фитуна аж испарина на лбу выступила, он лихорадочно подбирал подходящие такому случаю выражения. – За прошедшие полгода… было предотвращено… одиннадцать отравлений газом… ну и заодно пожаров от него… закрыто восемьдесят три крана воды… грозивших этим… ну, потопом… жильцам снизу. Также удалось не допустить…

– Я вас, Борщевик, не спрашиваю о кранах, газе, отравлениях и прочем! Я задал вам вопрос – почему вы не работаете?! А?!

– Так я же вот… говорю… ёлки-палки… работаю я… предотвращено… – Фитун окончательно растерялся.

– Вы что, правда издеваетесь?! – председатель собрания встал и начал нервно раскачиваться с пятки на носок на своих косолапых, обутых по последней моде в мягкие вельветовые мокасины, ножках. – Я его русским языком спрашиваю, почему он не работает, а он мне про какие-то краны с газом талдычит! Да ещё и руки в карманы засунул, когда с ним начальник отдела разговаривает.

Корнут Моздыль занимал должность начальника отдела без году неделя: приехал на повышение около года назад, как говорится – «на земле поработать» (аккурат сразу после того, как предыдущий начальник, уходя на заслуженный отдых, выбил-таки Фитуну домового второй категории). Был он довольно молод, всего-то лет триста пятьдесят от роду. Говорили, перед этим он недолгое время успел послужить домовым в неком старинном столичном особняке (памятник культуры государственного значения!) и сумел каким-то образом предотвратить там пожар. Дело, впрочем, обычное – каждый день тысячи домовых спасают свои дома от пожаров, но в том особняке когда-то давным-давно служил сам начальник Департамента Домовых, и дом этот был особенно дорог его сердцу. В итоге Корнут Моздыль заслужил своим бдительным поступком особое расположение начальника Департамента, за что и был назначен начальником отдела домовых Октябрьского проспекта в город N-ск (причем сразу с должности домового первой категории, минуя ведущую и главную категории, что было большой редкостью). Все в N-ске понимали, что Корнут надолго здесь не задержится, проявит себя с хорошей стороны, и через сотню-полторы лет рванет обратно в столицы, на следующее повышение. Вот он и старался, проявлял себя, как мог. Поэтому отношение с ним старались не портить: мало ли как там всё в дальнейшем сложится.

Почему все были уверены именно в таком развитии событий? Просто, новый начальник обладал весьма специфическим запахом. Обычно домовые пахнут овчиной (поскольку большинство носят овчинные тулупы), ну или сеном, или гнилушкой какой-нибудь, но Моздыль отчаянно пах хозяйственным мылом, как пахнут все карьеристы у нежити. При этом совсем не важно, кто ты – домовой, водяной, полевик или овинник. Таких было немного, но встречались, и их главной целью было угодить начальству, заслужить его расположение. Про них шутили, что они и без мыла могут пролезть куда угодно.

Фитун вынул руки из карманов фуфайки, сцепил их за спиной и замолчал. Он понял, что дальше говорить что-то бессмысленно, и что бы он сейчас ни сказал, всё будет обращено против него. Видимо, начальник отдела, почему-то невзлюбивший его с самого начала, просто решил устроить ему сегодня публичную порку. А может, на примере Фитуна заодно и других домовых постращать – вот, дескать, какой я суровый и грозный, бойтесь меня все! В зале и вправду стало тихо. Слышно было лишь, как громко сопит Хамун Загайщик, и всё.

«Ёлки-палки… Ладно, если бы ещё только свои были, домовые. А то и кикиморы эти бестолковые стоят, глазеют», – Фитун исподлобья глянул в тот угол, где, затаив дыхание, тесной кучкой стояли новоявленные помощницы домовых. Среди всей этой серой массы его взгляд выхватил пару каких-то ясных и проницательных голубых глаз, которые открыто и с сочувствием смотрели на него из-под простого синенького платочка, плохо скрывающего торчащие вверх остренькие ушки с мягкими пушистыми кисточками на концах. «Симпатичная», – задержал на секунду взгляд Фитун, заметив, что хозяйка этих глаз помимо платочка была одета в черную курточку с тремя адидасовскими полосочками. «Полосочки, полосочки… – он пытался вспомнить, откуда у него в голове сидят эти самые «полосочки». – А-а, вроде Хамун что-то про них говорил. Только что? Опять всё прослушал…»

– Садитесь, Борщевик. Понятно, что от вас ничего путного услышать не удастся, но запомните, что вы своими показателями портите нам всю картину и тянете, так сказать, вниз весь отдел, – Корнут Моздыль, уперев свои ручки в пухленькие бока и широко расставив косолапые ноги, смотрел в зал. Его аккуратная стриженая бородка немного взъерошилась от возбуждения. – Ещё раз обращаю ваше внимание на показатели работы, товарищи. Ведь есть хорошие примеры – вот, допустим, Турган Шугай, домовой дома №9: только в прошлом месяце предотвращено двадцать два пожара, пятнадцать отравлений газом и семьдесят пять потопов. Слышите, Борщевик?! Семьдесят пять потопов за месяц, а у вас восемьдесят три за полгода. Стыдно должно быть! Или вы хотите обратно в домовые третьей категории вернуться? – бросил начальник отдела напоследок в спину Фитуну, уходящему с трибуны.

Тот, опять засунув руки в карманы фуфайки, молча пробирался к своему стулу, опустив голову вниз: «Чего я, дурак, отца тогда послушал? Может, ещё не поздно пойти в лешие переучиться?»

– Какие лешие? Да брось ты… – протянул Хамун Загайщик. Они сидели с Фитуном среди недавно распустившихся нарциссов на клумбе между третьим и четвертым подъездами дома №7, в подвале которого только что закончилось собрание. – Поздно, батенька, поздно… А то ты не знаешь, как у нас относятся к тем, кто сам меняет специализацию. И здесь себе всё поломаешь, и там неизвестно что да как будет. Всю жизнь насмарку пустишь.

С Хамуном они не были закадычными друзьями, просто тот был домовым в соседнем доме, поэтому они постепенно сошлись и стали обычными приятелями. Иногда болтали о том, о сём, обсуждали новости, советовались друг с другом по разным рабочим и житейским вопросам, ну и вот на собраниях обычно сидели рядом.

– А чего этот придирается вечно? Достал уже… Да ещё грозится обратно в третью категорию разжаловать. За что, спрашивается? – Фитун вертел во рту сорванную травинку и наблюдал за бегавшими поблизости людскими ребятишками.

Сверху испокон веку был установлен такой закон, по которому вся нежить людей видела без проблем и всегда, а люди нежить видеть не могли, за исключением случаев, когда та сама желала показаться конкретному человеку или нескольким во всей своей, так сказать, красе. Но случаи такие считались за ЧП, и каждый рассматривался Наверху персонально. Логика была проста: если у водяного, лешего или, допустим, того же домового возникла нужда показаться человеку наяву для каких-то целей, значит он попросту не справляется со своими обязанностями иными средствами, а это в свою очередь может говорить о низкой квалификации и возможной профнепригодности. Поэтому появляться перед людьми в видимом обличии никто из нежити не рисковал, и в первую очередь потому, что не хотел навлечь на себя опалу Сверху. Домовые делали это лишь в самых крайних случаях, когда иных вариантов уже не оставалось, и когда можно было потом стопроцентно отбрехаться или если это нужно было для пользы самих же людей.