Чтение онлайн

– Да, с ним. А вы?

– Что – я? – не понял Фитун.

– Ну, вы же домовой? Где вы служите? Я видела, как вас начальство ругало на собрании… – участливо сказала она и посмотрела на Фитуна.

– Да… – тот, нахмурившись, махнул рукой, – ну их всех! Как вам-то на новом месте, в многоквартирном доме?

– Непривычно, конечно, но в целом нравится. Дяденька Харляк добрый, подсказывает, как лучше. Плохо только, что люди в этих домах скотину совсем не держат. Ну, там овечек, коз разных… Прясть нечего – мы ведь кикиморы любим шерсть прясть. Да и нервы это успокаивает.

– Да… Мне в свое время, когда из маленького дома в многоквартирный попал, совсем плохо было. Никак не мог приспособиться – как, да чего. Сейчас помаленьку пообвыкся, конечно, полегче стало. А то по первости тоска, прям, поедом ела, – Фитун вдруг вспомнил, как Загайщик кричал ей всякие глупости, когда они сидели на клумбе после собрания. – Вы эта… извините, что Хамун (это который там со мной на клумбе сидел) вам чего-то орал тогда, после собрания. Он парень, в общем, не плохой… Так, с прибабахом маленько, погорланить любит, но не злой.

Ногавка улыбнулась в ответ:

– Да я уж забыла, я на это и внимания не обращаю.

Минуты три постояли молча. Борщевик, пряча руки в карманах фуфайки, переминался с ноги на ногу, а Ногавка стояла ровно и казалась абсолютно спокойной.

– Ну, я пойду, наверное? – Фитун вдруг опять застеснялся. – Вы заходите в гости ко мне, я в доме №4 служу, «хрущёвка» такая в самом начале Октябрьского проспекта. Посидим, может, поболтаем.

Нет, она нравилась ему всё больше и больше, и не только её очаровательные ушки. А может, он почувствовал в ней некую родственную душу? Он не знал этого, так как совсем не разбирался в подобных вещах.

– Хорошо. Если, конечно, дяденька Брандохлыст отпустит, – она улыбнулась ему в ответ.

Не говоря больше ни слова, Фитун кивнул, повернулся и быстро зашагал в сторону своего дома. Настроение у него явно улучшилось, и он даже начал чего-то там насвистывать себе под нос.

Дома его ждали два письма – одно от Сабуна Кухтейного с Кавказа, а другое от матери. Сабун по-прежнему чувствовал себя прекрасно. Хвастался спокойной и размеренной жизнью, хотя в конце добавил, что отношения с людьми у него стали чуть хуже, потому что в заповеднике разрешили определенную хозяйственную деятельность, и что могут его вообще переделать в национальный парк или что-то в этом духе. Поэтому где-то с краю уже начинают визжать пилы, а какая-то техника роет землю. Но он надеется, что далеко это не зайдёт, и он по-прежнему будет радоваться жизни в райских кущах заповедного кусочка северных склонов Кавказских гор.

Мать, как всегда, интересовалась, всё ли хорошо у «её дорогого Фитунчика», а то материнское «сердце-вещун» стало что-то волноваться. Писала она, что у них с отцом всё нормально, «все живы-здоровы». А заканчивалось письмо её традиционным «ждём ответа, как соловей лета». Когда-то давно ей очень приглянулась эта присказка, подсмотренная у людей, и с тех пор она непременно вставляла её в каждое своё письмо.

Прочитав оба послания, Фитун улыбнулся воспоминаниям, которые они вызвали в нем: беззаботное детство и учеба в начальной двадцатилетке, мечты о взрослой жизни, мать, штопающая ему рваные штаны, вечно усталый отец… Как давно это было…

Поднявшись на чердак, он опять сел любоваться солнечным закатом. Если не было дождя, он любил заканчивать день именно так. Чуть вдалеке на Речном проспекте возвышался над остальными домами силуэт «небоскрёба», про который сегодня ему говорил Харляк Брандохлыст. Зачем он вообще ему всё это рассказал? Вроде и темы не было такой. Так, разговор поддержать? Русалки, болотницы какие-то… «Мне-то какое дело? Пусть разгребаются с ними кому положено, а у меня своих заморочек хватает», – Фитун положил голову на руки и задумчиво смотрел на опускающийся солнечный диск.

После заката солнца он в самом благодушном состоянии духа обошел свои владения, проверяя, всё ли в порядке. Как обычно, где-то что-то подправил, где-то что-то закрыл, кому-то подложил подушечку, у кого-то выключил зря работающий телевизор, а кое-кого пришлось тихонько щелкнуть по носу, чтобы не дремал с зажжённой сигаретой в руке.

А в это же время в подвале дома №23 на одном из ящиков рядом с Брандохлыстом сидел тип в богатой бобровой шубе, не смотря на лето, и в такой же шапке.

– Думаешь, выйдет твоя задумка? – повернулся тип к Харляку.

– Не знаю, не знаю… – тот сидел задумчивый, тихонько теребя пальцами свою снежную бороду. – Опыта у него маловато, это правда. Горячий шибко, но стержень какой-то есть в парне. Да у нас с тобой и выбора-то особого нет. А тут как раз случай подворачивается – вот и узнаем, будет толк из него, или нет.

– Да, выбора у нас нет, это точно. Нет, к сожалению, пока спецов по болотницам. Ладно, время покажет. Но сильно затягивать это дело тоже нельзя, не то испоганят они нам дом окончательно. В общем, ждем максимум три месяца, а потом, если ничего не выйдет, придется решать вопрос как-нибудь по-другому.

После разговора Фитуна с Брандохлыстом прошло месяца два. Наступил август, и впереди маячила дождливая сырая осень. С тех пор домовые больше не виделись, а Ногавку Фитун видел мельком всего один раз на последнем собрании, прошедшем в конце июля. Они поздоровались, Борщевик спросил, почему она ни разу не зашла в гости, кикимора ответила, что было некогда. Вот, собственно, и всё.

За это время ему даже удалось немного подправить свои дела с показателями – он прислушался к совету старого Харляка смотреть на этот вопрос проще, как на некую игру, и, постаравшись принять её правила, стал потихоньку играть в неё. Впрочем, делать махинации со спичками и газом он всё-таки не решался. Попробовал пару раз, и вроде бы всё получилось, но он так при этом боялся, что зарёкся делать это снова. А вот затыкать дырки в ванной, это у него стало выходить неплохо, и по показателю предотвращенных потопов он даже выбрался в крепкие середняки.

– Борщевик, вы, я вижу, за ум взялись, – даже почти похвалил его на последнем собрании Моздыль. – Давайте, давайте… Значит, можете, когда захотите.

Как раз на этом последнем собрании Фитун обратил внимание на Перелоя Тиркуша, который был домовым в том самом «небоскрёбе» на Речном проспекте, о котором ему рассказывал Брандохлыст. Честно говоря, на парне лица не было. Сидя на деревянном ящике в последнем ряду и опустив голову на грудь, он постоянно клевал носом, при этом чуть не ежесекундно испуганно вздрагивал и подскакивал. Домовой из «небоскрёба» заметно осунулся, борода у него стала какая-то клочная, неопрятная, и пахло от него то ли плесенью, то ли прокисшими тряпками.

– Прям, даже жалко глядеть на него, – кивнув на Перелоя, сказал Фитун Хамуну Загайщику, сидящему, как обычно, рядом с ним. – Укатали, видать, сивку крутые горки.

– А чего у него? Проблемы какие? – не понял такого внезапного сочувствия Хамун.

– Да так я… Не бери в голову.

В последний месяц Фитун почти каждый раз, когда сидел на своем чердаке и глядел на силуэт двадцатипятиэтажного «небоскрёба», вспоминал о разговоре со старым домовым. Он старался гнать эти мысли прочь, убеждая себя, что это не его дело, но совсем забыть слова Харляка у него не получалось. В нём поднималась не то жалость, не то сочувствие к Перелою Тиркушу, а так же буравило душу ощущение очередной несправедливости во всей этой истории. «Если там и вправду повадились гадить русалки с болотницами, то почему Корнут Моздыль ни слова не говорит об этом на собраниях? Почему Перелою не окажут помощь? Ведь эти твари ох как хитры и жестоки бывают. Да и с показателями у Тиркуша, кстати, полный швах, но начальник его почему-то совсем не трогает. Странно всё это…»