Чтение онлайн

ВНУТРИ домов они свиваются клубками, они спариваются

друг с другом и откладывают яйца. Для матери хитиновых стай

существование сводится к скольжению в рвотных массах и

излишках эякулянта, спрыснутого в раковину; она плодится от

анонимных мужчин, и в какой-то момент умирает от тяжелых

родов. Ее дети подымаются из тенистых юдолей и выползают

из слива и канализационных люков — а потом ползают в

склейках меж нашего кафеля, и их хитиновые спинки блестят

под нашими лампами. Та самка, что сейчас скользит по рако-

вине — Эвридика, она так и норовит соскользнуть обратно в

подземное царство. В чем-то ее жизнь очень напоминает мою —

осознание черной дыры под ногами, ослепленность ярким све-

том, желание большего.

Тебя зовут Мария. Всему нужно имя. Анна Франк дала

имя даже своему дневнику. Но у моего дневника не будет име-

ни, и он будет выстроен в форме поучения — обращения к тебе,

которую я хочу называть Мария. Ты понимаешь мой шифр, я

мы в рабочие часы сидим в дорогих кабаках, это для нас модельеры

шьют свою непрактичную одежду, это мы понимаем комедию дель

Арте, мы потребляем арт-хаус и многие странные виды искусства; мы

способны заплакать от удивительно-тонкого зеленого оттенка на ник-

чемном образце абстрактной живописи. Моя мать, моя бабушка, ее

мать и мать ее матери, и бабушка этой матери, и мать этой бабушки —

все мы не занимались ничем. Ничем, кроме посещения парикмахеров,

спиритических салонов, приемов, ресторанов и мужчин. В разных

странах, под разными именами, вырубая генеалогическое дерево и

взрастая снова — мы всегда здесь. Мой дневник нетороплив — заметно,

он ни к чему не стремится, он пишется для гипотетических дочерей

безделья, для касты работорговцев и декадентских приходов. Я знаю,

из какой скуки придумали Лысую гору и маленькое черное платье.

Все это — для таких, как я. Нас много, как этих глистовидных чудо-

вищ в старом водопроводе.

114

Нежность к мертвым

плачу в твои объятья. Сейчас ты сидишь где-нибудь в Париже,

и нравишься каждому мужчине в зале. Мне неважно отдаешься

ты им или нет; я не верю ни в правосудие, ни в воздаяние, ты

вольна распоряжаться своим телом по собственному усмотре-

нию; главное — ты живешь жизнью тли ровно так же, как я. Ты

сдаешь шесть или семь дорогих квартир, и только этим обеспе-

чиваешь свое тленное существование. Моя матушка — как и

твоя — была вдумчивой сукой, и, конечно, вкладывала подарки

и деньги в квартиры, склепы, кладбищенскую землю и т.д.

Твоя мать знала, что мертвые не шумят. Мертвые очень близ-

ко. Мертвые в зияющей темноте. Мертвые — в твоем сердце;

скелеты птиц плетут гнезда в твоем черепе. В средние века нас

называли ведьмами, в Просвещение — проститутками, сейчас

мы просто достойные внимания женщины. Нам обрезают кути-

кулы, парикмахер вычесывает перхоть каждую среду, кожа

обожжена вертикальным солярием. Ничего особенного — у нас

просто есть время умертвлять наше тело самыми дорогостоя-

щими и изысканными способами.

У нас есть возможность — вести неторопливые дневники.

Письма. Изучать теорию струн. У нас было время расшатать

свою толерантность, и принять — практически все. Нас невоз-

можно удивить, влюбить или расстроить. Богатая женщина —

самая мертвая женщина. Наверное, ты знаешь о снафф-

порнографии все. По-крайней мере я думаю, что тебе в свое

время это было так же интересно, как мне. Ты слышала про

Черную Мессу? Так назвали инцидент в детском доме, кото-

рый арендовали четверо мужчин. Они были в масках Бафоме-

та, и, наверное, они были из нашего племени. Шестьдесят во-

семь подопечных детского дома на одни выходные стали под-

опытными этих четверых. Несколько литров эякулянта закача-

ли в шестьдесят восемь тел. Я уверена, ты слышала об этом.

Ты ведь тоже читаешь газеты, ты — бесконечно в сердце тренда.

Ты знаешь, что постгэнг-бэнг вытеснил с рынка буккакэ. Я

уверена, тебе надоела порнография так же, как мне.

Как Париж? Кованые решетки, влюбленные, комочки

жвачки на перилах моста брачующихся, катакомбы с веселыми

скелетами, и все эти бесконечные художники, которые готовы

нарисовать твою манду за два евро? Думаю — так же, как в

прошлом году, столетие назад, четыре столетия — даже во вре-

мена Иисуса.

115

Илья Данишевский

Все это не имеет никакого значения, поэтому я расскажу

тебе свою жизнь. Вехами. Кровью. Сейчас, когда я ощутила,

что мое очко сводит белой болью, и мне больше неинтересно

разглядывать Эвридику-на-кафеле, я поднимаюсь с унитаза и

чувствую, как онемели ноги. Даже эти нюансы бывают важны.

В их описании — сильное и большое искусство. Бесполезность.

Усталость. Темнота. Поддельными «маноло бланиками» вытоп-

тана дорога в ад. А когда-то я была трепетной девочкой. У

меня было детство. И воображаемый мальчик. Как тебе извест-

но — когда-то много поколений назад женщина из нашего рода

разочаровалась в мужчинах, и наши сердца — навсегда замерз-

ли. Теперь мы не ищем любви. Взамен наши глаза научились

выхватывать из действительности удивительные нюансы тщет-

ности и смерти. Но когда-то давно у меня был воображаемый

мальчик. Я только нащупывала свою потаенную сексуальность.