Чтение онлайн

— Не в том суть, кто впустил, — перебил Богдан, склоняясь над свитком. — Суть в том, что договор нарушен. А как — вот вопрос. Читай, Тихон.

Текст договора гласил:

«Сие есть слово, скреплённое кровью и листвой, между людьми деревни сей и Лешим, хранителем чащи, владыкой корней и теней.

Условия со стороны людей:

Не покидать границ деревни без дозволения Лешего. Не приводить чужаков в селение дольше, чем на одну ночь. Совершать подношения ежемесячно: прядь волос, чашу родниковой воды, горсть зерна. Хранить молчание о договоре перед посторонними. Не пытаться изменить условия или искать обход. Не помогать чужакам: ни словом, ни делом.

Условия со стороны Лешего:

Даровать жителям на срок службы жизнь без смерти. Защищать деревню от бед: голода, болезней, хищников. Не забирать души жителей, пока договор соблюдается. Позволить уйти по истечении срока (триста лет с момента заключения).

Знаки нарушения:

Вода в колодце мутнеет. Ветви стучат в окна. Тени удлиняются, не следуя за солнцем. На межевых камнях появляются трещины.

Последствия нарушения:

Потеря защиты. Превращение нарушителя в лесного духа, а для всех остальных стражей вечное служение.

Сие слово нерушимо, пока лес дышит, а корни держат землю. Подписано кровью, скреплено листвой, засвидетельствовано тенями».

Тихон вышел на улицу, втянул ноздрями прохладный ночной воздух. Гордей и Богдан тем временем молча направились к своим домам — их фигуры вскоре растворились в ночной темноте. Тихон достал из кармана кисет, неторопливо скрутил самокрутку, чиркнул спичкой. Пламя на мгновение осветило его сосредоточенное лицо, высветив глубокие морщины, прорезавшие лоб.

Он затянулся, выпустил струю едкого дыма. Мысли ворочались тяжело, словно жернова. «Лазейки в договоре нет. Совсем нет. Значит, надо забыть про чужаков. И заставить остальных тоже забыть». Он понимал: это будет непросто. Люди помнят. Люди шепчутся. А память — штука цепкая, особенно когда дело касается того, что перевернуло весь их уклад.

Взгляд его невольно устремился к лесу. Тот чернел на горизонте, словно прореха в мире, граница между тем, что ещё можно понять, и тем, что уже не поддаётся объяснению. И вдруг — всполохи. Бледные, мерцающие огни, то вспыхивающие, то гаснущие среди деревьев.

В голове Тихона пронеслось: «Они провели обряд??? Ну теперь им точно никто не поможет». Сердце сжалось. Он знал, что это значит. Знал лучше, чем хотелось бы.

— Господи. Всё пропало. Не успели, — раздался сзади дрожащий голос.

Тихон вздрогнул, резко обернулся. В нескольких шагах от него стояла Марфа — в тёмном платке, накинутом на плечи. Её глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас были широко раскрыты, в них плескался неподдельный ужас.

— Что ты, старая, не спишь? Бродишь в темноте, — хрипло произнёс Тихон, стараясь скрыть волнение. — Чего испугалась?

— Испугалась? — Марфа шагнула ближе, её голос дрожал. — Ты сам посмотри! Огни в лесу! Они же… они же не просто так!

— Знаю, — Тихон затянулся ещё раз, пытаясь собраться с мыслями. — Но, может, это просто…

— Никаких «просто»! — перебила его Марфа, и в её голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Ты же знаешь, что это. Они сделали то, чего нельзя было делать.

Тихон помолчал, глядя на мерцающие огни. Они становились ярче, будто дразнили, манили.

— Может, ещё не всё потеряно, — сказала она наконец, скорее для себя, чем для него.

— Потеряно! — Тихон схватил её за рукав. — Ты помнишь, что было в прошлый раз? Помнишь, чем всё закончилось?

Она помнила. Слишком хорошо помнила. Те же огни, тот же страх, те же шёпоты в ночи. И потом — тишина. Долгая, гнетущая тишина, в которой растворились надежды, мечты, жизни.

— Мы должны что-то предпринять, — сказала Марфа, сжимая кулаки. — Нельзя просто стоять и смотреть.

— А что ты можешь? — горько усмехнулся Тихон. — Договор подписан. Печать поставлена. Ты сама знаешь: лазейки нет.

— Значит, найдём другую дорогу, — упрямо произнесла Марфа. — Не может быть, чтобы выхода совсем не было.

— Выход был. Но они его закрыли. Сами. Своими руками, — Тихон опустил голову. — Теперь остаётся только ждать. И молиться.

— Молиться? — Марфа рассмеялась, но смех получился горьким, безрадостным. — Кому? Тем, кто даже не слушает?

— Тем, кто ещё может услышать, — тихо ответил Тихон. — Хотя, может, уже и поздно.

Они стояли молча, глядя на огни, которые теперь пульсировали в такт биению сердца. Ветер доносил странные звуки — то ли шёпот, то ли пение, то ли стоны, то ли крики.

Марфа сидела в своей избе, перед ней стоял открытый сундучок. Периодически она доставала оттуда игрушки, вещи, которые остались от её сына. И вспоминала: «Вот он взрослый. В ту самую злополучную ночь. Пустой взгляд. Вот он уходит в толпе прочих, нарушавших правила. Вот он подросток, помогает ей в огороде. Вот он пятилетний пострелёнок, бегающий по двору. Вот он совсем маленький в колыбели».

В памяти Марфы возникла колыбельная, которую она ему пела. Марфа стала раскачиваться на стуле, напевая:

Ночь-колдунья за оконцем

Пряжу тёмную прядёт.

Спи, мой сокол, спи, моё солнце,

Месяц в люльку заглянёт.

Баю-баю, спи, мой свет,

Ни печалей, ни тревог.

Я с тобой уж много лет,

Да хранит тебя твой Бог.

Ветер в сенцах затихает,

Сверху звёздочка горит.

Старость тихо напевает,

Младость в колыбели спит.

Баю-баю, спи, мой свет,

Ни печалей, ни тревог.

Я с тобой уж много лет,

Да хранит тебя твой Бог.

За горами, за лесами

Сны гуляют чередой.

Принесут тебе с ветрами

Сладкий отдых и покой.

Баю-баю, спи, мой свет,

Ни печалей, ни тревог.

Я с тобой уж много лет,

Да хранит тебя твой Бог.

Спи, мой птенчик… засыпай…

Баю… баю… бай…

Марфа горько заплакала, уткнувшись лицом в рубашку своего сына.

Крик пробивался сквозь сон, вытягивая из забытья, мешал, тревожил и заставлял проснуться. Макс недовольно хмурился, открывать глаза очень не хотелось. Но пронзительный голос Сони становился всё громче, разрывая предрассветную тишину лагеря.