Чтение онлайн

— Посмотри на меня, — прошипела она. — Разве я не прекрасна? Разве не достойна твоей любви?

Её пальцы скользнули по его шее, оставляя за собой ледяной след. Максим попытался отвернуться, но её хватка была железной.

— Ты мог бы остаться со мной, — продолжала она, и в её голосе зазвучали почти нежные нотки. — Мы бы жили здесь, в моём царстве. Ты бы стал моим королём… моим вечным спутником…

Болото поднималось всё выше — теперь оно достигло груди. Максим чувствовал, как лёгкие сжимаются от нехватки воздуха, как сознание начинает плыть. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: смех Сони, её улыбка, её голос…

«Нет. Я не сдамся».

Эта мысль, слабая, но упрямая, вспыхнула в его сознании, как последний уголёк. Он сжал кулаки, пытаясь собрать остатки воли.

Кикимора заметила перемену в его взгляде и нахмурилась. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул гнев.

— Что, опять сопротивляешься? — её голос зазвучал резче, пронзительнее. — Ну уж нет, человечек. Ты уже мой. Ты уже часть болота…

Она взмахнула рукой, и из трясины поднялись десятки тонких, извивающихся корней. Они оплели Максима, прижимая его к поверхности, заставляя погрузиться ещё глубже.

— Отпусти… — прошептал он, но слова растворились в бульканье воды.

— Тише, тише, — Кикимора наклонилась к его уху. — Скоро всё закончится. Ты забудешь её. Забудешь друзей. Забудешь прежнюю жизнь. Забудешь всё… Посмотри, как здесь хорошо.

Тьма пульсировала вокруг, словно живое существо — густая, вязкая, пропитанная шёпотом невидимых голосов. Болотная жижа медленно, но неумолимо поднималась, обнимая Максима ледяными пальцами, выжимая из него последние крохи тепла и воли. Воздух дрожал от едва уловимого мерцания — то ли гнилушечные огоньки, то ли призрачные блики, пляшущие на границе зрения.

Кикимора нависла над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное — плавало в полумраке, как отражение в мутной воде. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкали холодным, нечеловеческим светом. Волосы-водоросли колыхались, будто в невидимом течении, а тонкие губы, растянутые в усмешке, обнажали мелкие, острые зубы.

Максим с трудом приподнял голову. Каждый вдох давался через силу — воздух был густым, как сироп, и пах разложением. В висках стучало, мысли путались, но горячая ярость пробивалась сквозь пелену отчаяния.

— Что ты такое?! — его голос прозвучал хрипло, но громко, разрывая вязкую тишину. — У меня что, блять, галлюцинации?! Что тебе надо, тварь?!

Кикимора замерла. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул ледяной огонь. На мгновение в её облике проступила настоящая сущность — не просто лесной дух, а нечто древнее, злое, питающееся страхом и болью.

— Ох, как грубо… — прошипела она, и её голос стал ниже, глубже, будто из-под земли. — А ведь я могла быть доброй…

Резким, почти неуловимым движением она выбросила вперёд руку. Острые, как иглы, ногти царапнули его щёку — боль вспыхнула яркой искрой, и по коже потекла тёплая струйка крови.

— Ваш дружок подарил вас на блюдечке, — её губы скривились в ядовитой усмешке.

Максим стиснул зубы. Боль отрезвила его, вырвала из вязкого омута отчаяния.

— Сука… Какой дружок?! — выдохнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице.

Кикимора наклонилась ближе, её дыхание — холодное, с привкусом тины — коснулось его лица.

— Ну тот, который музыкант, — прошептала она, и в её голосе звучала насмешка.

В голове Максима что-то щёлкнуло. Образ вспыхнул, как молния: Мишаня, его старый приятель, гитарист.

— Кто?! Мишаня?! — выкрикнул он, не веря своим ушам.

Кикимора рассмеялась. Её глаза вспыхнули алым, а лицо на мгновение исказилось, став почти звериным.

— Он провёл обряд, — прошипела она, растягивая слова, словно наслаждаясь его замешательством.

Максим рванулся вперёд, несмотря на сковывающую его трясину. Гнев вскипал в нём, разгоняя холод и туман.

— Какой, блять, обряд, сука?! — его крик разорвал ночную тишину, отразился от тёмных стволов, затерялся в гуле ветра.

Кикимора откинула голову назад, и её смех стал громче, пронзительнее. Она взмахнула руками, и вокруг них закружились клочья тумана, принимая очертания призрачных фигур — то ли теней, то ли забытых душ, застрявших в этом месте навсегда.

— Цветок папоротника, глупый, — она наклонилась к его уху, и её шёпот пробрал до костей. — Он отдал тебя лесу. Отдал мне.

Атмосфера сгустилась до предела. Воздух дрожал от невидимой энергии, от древнего, первобытного зла, пробудившегося в этих топях. Болото вокруг зашевелилось — из воды показались искривлённые ветви, похожие на руки, тянущиеся к Максиму. Свет погас, оставив лишь два жёлтых глаза Кикиморы, горящих в темноте, как угли.

Максим почувствовал, как страх снова сжимает сердце, но теперь к нему примешивалась ярость — горячая, жгучая, не оставляющая места для сомнений.

— Ты врёшь… — прошептал он, сжимая кулаки. — Мишаня не мог…

Кикимора улыбнулась — на этот раз по-настоящему, без тени насмешки. Её лицо стало почти красивым, но в этой красоте было что-то неправильное, что-то, от чего кровь стыла в жилах.

— О, он мог. И сделал. Теперь ты мой.

Болотная жижа поднялась уже до самого горла. Холодная, вязкая тьма обволакивала шею, сдавливала дыхательные пути, проникала в ноздри едким запахом тины и разложения. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием — воздух прорывался сквозь густую плёнку, оставляя во рту привкус ила и отчаяния.

Кикимора склонилась над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное в призрачном свете — выражало скуку. Она устало зевнула, обнажив мелкие, острые зубы, и протянула лениво, с напускной нежностью:

— Ты меня утомил своими разговорами. Тебе пора, мой милый.

Её пальцы, холодные как лёд, коснулись его лба, и Максим почувствовал, как последние остатки тепла покидают тело. Он попытался шевельнуть рукой, но болото уже полностью сковало его, превратив в безвольную куклу в объятиях трясины.

В этот миг, когда лёгкие горели от нехватки воздуха, а сознание начало меркнуть, в его голове вспыхнула она.

Соня.

Яркая, живая, настоящая. Её улыбка — как луч солнца сквозь тучи. Её глаза — тёплые, полные любви и тревоги. Она стояла перед ним, протягивая руку, будто хотела вытащить из этой бездны. Он видел каждую мелочь: завиток волос, упавший на лоб, лёгкую морщинку у глаза, когда она улыбалась…

Одинокая слеза скатилась по его щеке, оставив на грязной коже чистую дорожку. Он собрал последние крохи сил, последние искры сознания — и выдохнул, едва слышно, но с бесконечной тоской: