Чтение онлайн

В тот же день Патриарх от имени ЦК партии направил на места указания немедленно организовать повсеместно митинги и обязательно вносить в резолюцию пункт с требованием для обвиняемых высшей меры наказания. По стране в течение дня на всех предприятиях, в учреждениях, учебных заведениях прокатились митинги, участники которых дружно требовали расстрела предателей. На следующий день на рассвете приговор «суда» над военными заговорщиками был приведен к исполнению. Все они были расстреляны, трупы их сожгли прямо в Сухановской тюрьме — в специально предназначенной для этого печи, а пепел их был рассеян на полях в окрестностях города Видного.

Патриарх затребовал протоколы митингов и собраний, проведенных в творческих союзах: его интересовало, как повела себя интеллигенция, в особенности писательская. Всё оказалось в порядке — эти засранцы-интеллигенты помнят из чьих рук едят свой корм. С требованием расстрела Тухачевского и остальных военных выступили Алексей Толстой, Зощенко, Леонов, Пастернак, их поддержали другие ораторы. Все присутствующие подписали резолюцию, в том числе Всеволод Вишневский, Василий Гроссман, Тынянов, Паустовский, Шолохов, Фадеев, Антакольский, Константин Симонов. Патриарх был удовлетворён — он и не ожидал ничего другого. Недаром Ленин в свое время называл творческую интеллигенцию — гнилой, считал её «публичной девкой», служащей тем, кто ей платит. А Патриарх тогда уже думал о суде потомков и, как всегда, старался как можно больше известных, авторитетных людей привлечь к этому акту, повязав их «круговой порукой».

Это был только первый шаг отлично продуманной и мастерски организованной многоходовой операции. Патриарх был собой доволен: ведь речь шла об уничтожении руководства почитаемой всеми, любимой Красной армии, которой народ восхищался и гордился. Он почувствовал уверенность и продолжил репрессии — у него не было другого выхода: любыми путями нужно было пресечь упорно расползавшиеся по стране слухи о его позорном прошлом. НКВД был полностью в его руках, Центральный комитет ВКП(б) был запуган. Вождь уже решил для себя, что время Ежова тоже истекает, и нужно использовать до конца весь его потенциал.

Вслед за главными фигурантами громкого процесса были уничтожены все сколько-нибудь видные военные специалисты, а вслед за ними и участники организации «суда».

Из ста восьми членов Военного совета в живых осталось только десять. Из сорока двух выступавших на роковом заседании Военного совета, уцелели только восемь человек. Из семи членов Военного суда остались только двое — Шапошников и Буденный. Он убрал даже Блюхера, прославленного руководителя Уральского похода, обладателя ордена «Красного Знамени» №1. Вождь уже тогда понимал, что предстоит жестокая война с Германией и, обезглавив Красную армию, он ослабляет страну. Но своей армии он боялся больше, чем Гитлера, с которым он, как со своим единомышленником, рассчитывал найти общий язык.

Народ в очередной раз поверил своему любимому вождю. Специально, чтобы сбить возникшее в обществе напряжение, к этому времени приурочили беспосадочный перелёт Чкалова, Байдукова и Белякова через Северный полюс в Америку. И ликующий народ в очередной раз слился в едином экстазе со своим обожаемым вождём, искренне неистово приветствуя его и героев-лётчиков.

Патриарх собственноручно сжёг бумаги из красной папки Виссарионова, в том числе его агентурные донесения и снабженную фотографией, подписанную им анкету, где даже указывались его агентурные клички: «Семинарист», «Медведь» и последняя — «Василий», единственный из не раскрытых в 1918 году «двойных агентов». Была достигнута главная цель — он уничтожил эту банду военных, не дав им возможности где-нибудь публично выступить с разоблачениями.

А вождь, на волне «справедливого народного гнева», продолжил репрессии. Он уничтожил тогда не только тех, кто имел отношение к документам и кто вёл расследование, но и тех, кто вообще что-либо знал об этом деле. В 1937-39 годах только работников органов безопасности было репрессировано 20 тысяч человек. Но слухи о причастности к работе в царской охранке «великого вождя всех народов» полностью пресечь не удалось — они по-прежнему упорно расползались по стране. Вождь понимал, что единственный его ход — только вперед через устрашение, через аресты, расстрелы, ссылки.

Используя настроение народа, Патриарх избавился от неугодных ему представителей писательской интеллигенции. Одним из первых он приказал расстрелять Пильняка, написавшего «Повесть непогашенной луны», в которой тот откровенно написал, что Фрунзе был убит по указанию властей. Затем вождь отправил в ссылку, а позже и в лагерь Мандельштама — автора мерзких стихов о «горце» с тихой поступью и жирными пальцами, оставляющими масляные следы на страницах книг.

Но, когда ему принесли на утверждение списки, он вычеркнул оттуда Пастернака, назвав его «безвредным небожителем», а также Шолохова, книгу которого «Тихий Дон» ценил очень высоко. Хотя и знал от Горького и Серафимовича, что написана она не самим Шолоховым, а каким-то казачьим офицером.

Вождь не дал арестовать Булгакова, поскольку ему очень нравился поставленный во МХАТе по роману этого писателя «Белая гвардия» — спектакль «Дни Турбиных», который он смотрел много раз. Этот Булгаков, очевидно для налаживания отношений с властями, написал пьесу «Баку» о подпольной боевой юности вождя и собирался поехать в Азербайджан и Грузию для поисков в местных архивах дополнительных материалов. Только этого ни хватало! Пришлось чудака вернуть с дороги, а пьесу вообще запретить.

Эти «инженеры человеческих душ», как их стали называть с подачи самого Патриарха, не понимают реальной ситуации, не знают своего места. Стоит только кого-нибудь из них прикормить, как они сразу начинают воображать, что им всё дозволено. И Есенин, и особенно Маяковский, казалось бы, не могли жаловаться на власть: в тяжёлое для страны время имели заграничные поездки со своими бабами, публичные выступления, большие тиражи книг. Маяковскому даже разрешили привезти из Франции по просьбе своей любовницы Лили Брик «маленький красный автомобильчик». И эта наглая баба на виду у всей нищей Москвы, вызывая зависть жителей, нахально разъезжала в своём, заработанном в постели, «красном автомобильчике».

Казалось бы, сиди тихо и не забывай только благодарно похваливать власть, которая тебе столько дала. Но нет… Есенин взял за правило, как только «надерётся», так тут же начинать дебоширить и обхаивать существующие порядки, жаловаться на отсутствие свобод.

А Маяковский вообще, после того, как Патриарх благосклонно оценил его поэму «Хорошо», назвав его при этом «лучшим поэтом эпохи», через несколько лет накропал поэму «Плохо», в которой по-чёрному ругал и власть, и существующую действительность.

Пришлось решение судьбы этих «пиитов» поручить начальнику Московской ЧК верному исполнительному Агранову, который при содействии своего агента Блюмкина удачно убрал Есенина, инсценировав его «самоповешение».

Спустя два года подошла очередь Маяковского. Не без помощи общих ближайших друзей и поэта, и самого Агранова — агентов НКВД супругов Осипа и Лили Брик, в квартире которых когда-то несколько лет жил Маяковский (это был модный тогда в среде русской интеллигенции «брак втроём», совершенно не понятное кавказцу-Патриарху явление), начальник Московской ЧК инсценировал самоубийство «лучшего поэта эпохи», застрелив его из своего пистолета. При этом Агранов едва ни был застигнут на месте преступления: пока он искал в бумагах Маяковского поэму «Плохо», в квартиру стучали вызванные на звук выстрела милиционеры. Убийца едва успел в последний момент ретироваться через кухню и чёрный ход, оставив в комнате свой «вальтер».

Составленный милиционерами протокол явно свидетельствовал о том, что это было не самоубийство, а Маяковский был кем-то убит из пистолета «вальтер», хотя у него самого была «баретта». А главным свидетельством убийства стал характер полученного поэтом ранения: пуля вошла в область правой ключицы, прошла наискосок тело и вышла слева, пробив селезёнку. Это указывало на то, что такое ранение человек не мог нанести себе сам и что он был убит в сидячем положении с высоты человеческого роста.

Все протоколы, так же как и патолого-анатомическое заключение, пришлось заменить. Поэта похоронили с почестями, а его именем была названа одна из главных площадей Москвы — Садово-Триумфальная. Впоследствии на этой площади был поставлен памятник поэту и она стала одним из самых модных мест свиданий москвичей.