Чтение онлайн

«В ночь с 15 на 16 апреля на окраинах города было сделано нападение на еврейские дома, преимущественно на питейные за­ведения, причем был убит один еврей. Около 7 часов утра, 16 ап­реля, беспорядки возобновились, разрастаясь с необычайною си­лою по всему городу. Приказчики, служители трактиров и гости­ниц, мастеровые, кучера, лакеи, казенные денщики, солдаты не­строевой команды, все это примкнуло к движению. Город пред­ставлял необычайное зрелище: улицы, покрытые пухом, были за­валены изломанною и выброшенною из домов мебелью, дома с разломанными дверьми и окнами, неистовствующая толпа, с кри­ком и свистом разбегающаяся по всем направлениям, беспрепят­ственно продолжающая свое дело разрушения, и в дополнение к этой картине — полное равнодушие со стороны местных обыва­телей нееврейского происхождения к совершающемуся разгрому. Призванные для восстановления порядка войска не имели опре­деленной инструкции и при всяком нападении толпы на новый дом не знали, что делать, а выжидали указаний начальства или поли­ции. При таком отношении войска к делу бушующая толпа не мог­ла не прийти к заключению, что предпринятое ею разрушение есть дело не противозаконное, а разрешаемое правительством... К ве­черу беспорядки усилились благодаря прибытию в город целой массы крестьян из близлежащих деревень с целью поживиться ев­рейским добром». Только 17 апреля, с прибытием нового отряда войск, порядок в городе был восстановлен.

Весть о легко доставшейся «победе» над евреями в Елисаветграде пробудила потенциальную погромную энергию, дремавшую в потомках гайдамаков. Во второй половине апреля произошли по­громы во многих селах Елисаветградского уезда и в некоторых дру­гих городах и местечках Херсонской губернии. В деревнях большею частью ограничивались разорением содержимых евреями питейных домов, причем крестьяне верили, что исполняют этим какой-то указ. В городе Ананьеве подстрекал к погрому русский мещанин, гово­ривший в толпе: евреи убили царя, и высшее правительство приказа­ло их бить, но наше начальство скрывает этот приказ. Подстрекате­ля арестовали, но толпа отбила его у полиции и затем бросилась гро­мить евреев.

Движение разрасталось, инстинкты разнуздывались. Мать го­родов русских, древний Киев, где евреи на заре русской истории яви­лись носителями культуры вместе с хазарами, сделался ареной раз­гула диких орд. Здесь погром тщательно подготовлялся тайною орга­низацией, распространявшею в народе слухи, что евреи убили Алек­сандра II, что новый царь повелел бить их, что гражданские власти и войска будут в этом помогать народу. Местные власти и сам гене­рал-губернатор Дрентельн, реакционер-юдофоб, знали о готовящемся погроме и даже о назначенном для того дне — воскресенье, 6 апреля. Полиция предупреждала евреев, чтобы они в ближайшее воскресе­нье не выходили из домов и не открывали своих лавок. Евреи недо­умевали: в резиденции генерал-губернатора, где сосредоточено мно­гочисленное войско, могущее по одному знаку начальства пода­вить любой беспорядок, велят прятаться мирным гражданам, на ко­торых готовится нападение, не заботясь о предупреждении самого нападения. Совет полиции был, конечно, исполнен, в роковой день с утра евреев на улицах не было; но многочисленным бандам гро­мил не препятствовали собираться на улицах и приступить к сво­ему делу. Погром начался в густо населенной евреями части горо­да, на Подоле. «В 12 часов дня, — рассказывает очевидец, — воз­дух вдруг огласился диким криком, свистом, гиканьем, ревом и хохотом. Шла громадная масса мальчишек, мастеровых и рабочих. Дело разрушения еврейских домов началось. Полетели стекла, две­ри, и вскоре после этого стали выбрасывать на улицу из квартир и магазинов решительно все, что попадалось под руку. Толпа бро­силась на синагогу и, несмотря на крепкие запоры, мигом разнес­ла ее. Свитки Торы рвались в клочки, топтались в грязь и уничто­жались. Христианское население оградило себя от разрушитель­ных действий босой команды тем, что на всех окнах выставило иконы, на ставнях и на воротах написало кресты. Во время погро­ма по улицам Подола двигались войска, разъезжали казаки и расха­живали пешие и конные патрули... Войска барабанили, командова­ли, оцепляли народ и предлагали разойтись, а толпа все ожесточен­нее и яростнее нападала». В то время как одни шайки громили на Подоле, другие свирепствовали на центральных улицах. Везде ди­кая, пьяная толпа совершала свое дело в присутствии войск и поли­ции, которые лишь в редких случаях отгоняли громил, а большей частью сопровождали их с места на место, составляя для них как бы почетный конвой. Иногда показывался на улицах сам генерал-губер­натор Дрентельн в сопровождении губернатора и полицеймейстера; представители власти «увещевали народ», который при них «сохра­нял гробовую тишину и пятился назад», а по уходе начальства воз­вращался к прерванному делу. Там, где не было ни войск, ни поли­ции, погромщики давали полную волю своим зверским инстин­ктам. В предместье Киева, Демиевку, шайка громил ворвалась ночью, разрушила прежде всего кабаки, напилась водкою и затем подожгла еврейские дома. Под покровом ночи тут тво­рились ужасы: евреев били иногда до смерти или бросали в огонь, а женщин насиловали.

Только 27 апреля власти решили положить конец бандитизму. Где только появлялась шайка буянов, ее немедленно окружали сол­даты и казаки и разгоняли прикладами ружей; кое-где приходилось стрелять в озверевшую толпу, среди которой оказалось несколько раненых и убитых. Эта быстрота усмирения на второй день погрома ясно показала, что при желании власти могли прекратить эксцессы еще в первый день и подавить преступное движение в самом заро­дыше. Благодаря пассивности властей допущено было разруше­ние около тысячи еврейских квартир и магазинов, с причинением убытка на несколько миллионов рублей, причем было убито и ра­нено несколько десятков евреев и изнасиловано два десятка жен­щин. Все это называлось на официальном языке мягко «беспоряд­ками», и обо всех киевских ужасах «Правительственный вестник» напечатал лишь следующую лаконичную телеграмму: «26 апреля в Киеве начались беспорядки, направленные против евреев. Не­скольким евреям нанесены побои, лавки и магазины их разграб­лены. К утру следующего дня беспорядки с помощью войск при­остановлены, а из числа буйствующих задержано до 500 человек».

(В дальнейших официальных сообщениях говорилось уже о 1400 аре­стованных.)

Пример метрополии заразительно подействовал на всю киев­скую сатрапию. Жертвою погромной эпидемии в ближайшие дни сде­лались около 50 деревень и несколько местечек Киевской губернии и Волыни (Смела и др.). В городах к местному украинскому населе­нию присоединялся пришлый великорусский элемент, «кацапы». Ве­ликорусские рабочие и «босяки» часто являлись зачинщиками по­грома, а по окончании его бесследно исчезали. Такая банда хулига­нов прибыла по железной дороге вБердичев,нов этом большом еврейском центре ее встретила на вокзале еврейская стража, воору­женная дубинами, и не допустила гастролеров высадиться из ваго­нов, так что им пришлось уехать назад. Этот редкий случай самоза­щиты был возможен лишь благодаря снисходительности местного полицеймейстера, который за это получил от евреев крупную взят­ку. Подобные попытки самообороны в других местах либо не допус­кались полицией, либо приводили к еще худшим последствиям. Так в городе Конотопе (Черниговской губ.) оборона со стороны евреев заставила толпу громил перейти от грабежа к убийствам. В деревнях темные крестьяне исполняли «обязанность погрома», будучи увере­ны, что сам царь этого требует. В одной деревне Черниговской гу­бернии сельский старшина стал увещевать собравшихся для погро­ма крестьян разойтись; крестьяне потребовали от старшины пись­менного удостоверения, что они не будут отвечать перед высшей вла­стью за неисполнение повинности бить евреев, и такое удостовере­ние им было выдано. В некоторых деревнях священники с трудом убедили крестьян, что «приказа бить жидов не было».

Завершением весенней погромной кампании был трехдневный погром в столице юга — Одессе (3-5 мая). В этом городе с стоты­сячным еврейским населением эксцессы толпы приняли бы ужасаю­щие размеры, если бы власти, памятуя репетицию 1871 года (том II, § 46), не решились исполнить свой долг. Одесская полиция разгоняла банды громил. Организованная еврейская самооборона, под ру­ководством студентов местного университета, часто отгоняла раз­бойников от ворот еврейских домов. Но когда начались аресты в уличной толпе, полиция не отличала обороняющихся от напада­ющих, и в числе задержанных 800 человек оказалось 150 евреев, обвиненных в хранении «оружия», которое состояло большею час­тью из дубинок и железных палок (револьверы оказались у немно­гих). Всех арестованных вывели в море на трех баржах и в этой пла­вучей тюрьме продержали несколько дней. Одесский погром, выра­зившийся в разорении нескольких бедных еврейских кварталов, еще не удовлетворил аппетита одичалой толпы, разгоряченной слухами о киевских «успехах»; чернь грозила новым нападением и даже рез­ней. Паника в городе заставила многих уехать в более спокойные места или эмигрировать за границу.

Громили евреев и в земледельческих колониях Херсонской гу­бернии. В некоторых городах Новороссии погромы сводились часто к простому грабежу. Крестьяне из окрестных деревень ходили в праз­дничные дни «на погром» или посылали своих детей, часто малолет­них, чтобы забирать еврейское добро. Одну деревенскую семилет­нюю девочку, бродившую по улицам Мелитополя, спросили, что ей нужно в городе, и получили ответ, что бабушка послала ее из сосед­ней деревни, сказав: «Говорят, в городе будут бить жидов, поди туда и захвати платочек». Погромная энергия первого периода пошла на убыль. С середины мая в «военных действиях» наступил перерыв, длившийся около двух месяцев.

В отношениях центрального правительства к событиям на юге была заметна нерешительность. В Петербурге были очень озабоче­ны вопросом, не является ли это народное движение результатом пропаганды революционеров, которые направляют его сначала про­тив евреев, как преимущественно торгового класса, с тем чтобы ско­ро обратить возбужденные народные страсти против русского купе­чества, чиновничества и дворянства. Это опасение нашло свое выра­жение в программном циркуляре нового министра внутренних дел, графа Николая Игнатьева, от 6 мая 1881 года. Объявляя, что глав­ную задачу правительства составляет ныне «искоренение крамолы», т. е. борьба с революционным движением, министр связывает с этим новое антиеврейское движение в следующей многозначитель­ной фразе: «Движение против евреев, проявившееся в последние дни на юге, представило печальный пример того, как люди, пре­данные престолу и отечеству, поддаваясь внушениям злонамерен­ных лиц, разжигающих дурные страсти в народной массе, впада­ют в своеволие и самоуправство и действуют, сами того не понимая, согласно замыслам крамольников». Тут намекалось на распростра­нение ложного царского указа, призывающего бить евреев, который подействовал на «преданных престолу людей», но, вероятно, был сфабрикован «согласно замыслам крамольников».

Через пять дней после издания двусмысленного циркуляра хит­рого дипломата Игнатьева депутация от еврейской общины в Пе­тербурге представилась Александру III в Гатчинском дворце, где он прятался от террористов. Депутация хотела услышать от самого царя слово осуждения погромам и затем опубликовать его для успокое­ния взволнованного еврейского населения, с одной стороны, и для опровержения опасной лжи о погромном царском указе — с другой. Но и от царя они услышали тот же двусмысленный ответ или, точ­нее, — два ответа: официальный и неофициальный. Барон Гораций Гинцбург, стоявший во главе депутации, выразил «беспредельную благодарность за меры, принятые к ограждению еврейского населе­ния в настоящее тяжелое время», и добавил: «Еще одно царское сло­во — и смута исчезнет». На неправду о «принятых мерах» Алек­сандр III официально ответил, что перед ним равны все подданные, и высказал уверенность, «что в преступных беспорядках на юге Рос­сии евреи служат только предлогом и что это — дело рук анархис­тов». Эта успокоительная часть ответа была опубликована в газе­тах, но в Петербурге знали и вторую часть ответа, в которой царь сказал, что источник вражды к евреям кроется в экономическом «гос­подстве» их и «эксплуатации» ими коренного русского населения. На робкие возражения одного члена депутации (адвоката Пассовера), пытавшегося изобразить бедственное положение евреев, царь ответил: «Изложите все это в особой записке». Записка впоследствии была составлена, но не подана, ибо спустя несколько месяцев взгляд правительства на еврейский вопрос изменился к худшему: Игнатьев решительно выдвинул теорию «эксплуатации» для оправдания по­громов и репрессий, и ему удалось затормозить подачу царю запис­ки в защиту евреев.

Действительность скоро показала, как далеки были царь и его правительство от сочувствия жертвам погромов. Всем бросалось в глаза, что правительство, обыкновенно ассигнующее помощь насе­лению городов, подвергшихся стихийным бедствиям, не оказало ни малейшего денежного пособия пострадавшему от погромов еврей­скому населению. Даже самим евреям не разрешили открыть в Пе­тербурге публичный сбор в пользу разгромленных. Одесский гене­рал-губернатор отказался принять от еврейских капиталистов крупное

пожертвование для несчастных. Местные власти по-своему поддер­жали антиеврейское движение. Тотчас после уличных погромов на­чались погромы административные. Полиция города Киева еще в мае энергично приступила к выслеживанию евреев, «незаконно» там проживающих, и тысячами изгоняла их из города. Массовые высе­ления производились и в Москве, Орле и других пунктах вне «черты оседлости». Такие же наглядные уроки юдофобии давал народу и русский суд. За открытый разбой судьи обыкновенно назначали нич­тожные наказания (три месяца ареста и т. п.), как за уличный скан­дал или «нарушение общественной тишины», причем наказанию под­верглись также евреи, решившиеся на самооборону (в Одессе). В Ки­еве же при разборе в военно-окружном суде дела о местном погроме прокурор, известный реакционер Стрельников (вскоре убитый рево­люционерами), произнес обвинительную речь не столько против по­громщиков, сколько против пострадавших. Он доказывал, что экс­цессы вызваны «эксплуатацией» со стороны евреев, захвативших главные экономические позиции в крае, и в этом смысле задавал свидетелям-евреям коварные вопросы. Когда один из свидетелей возразил, что обострение экономической борьбы вызывается ис­кусственною скученностью евреев в «черте оседлости», прокурор воскликнул: «Если для евреев закрыта восточная граница, то ведь для них открыта западная граница; почему же они ею не пользу­ются?»