Чтение онлайн

Громили вообще подонки польского населения, но среди них часто попадались какие-то незнакомцы, говорившие по-русски, ко­торые, может быть, сыграли роль организаторов. Польские патрио­ты из высшего общества возмущались инсценированием дикого «рус­ского» погрома в Варшаве. В обращенном к народу воззвании они резко протестовали против мерзких сцен, позорящих столицу Польши; то же сделал католический епископ. Характерно, что вар­шавский генерал-губернатор в дни погрома отказал в ходатайстве собранию польских граждан, просивших о дозволении учредить граж­данскую стражу с ручательством восстановить спокойствие в городе за один день. Официальный обряд погрома не допускал, очевидно, ни малейших отступлений; «беспорядки» должны были происхо­дить в определенном порядке, согласно заповеди: «Два дня гро­ми, а на третий прекращай». Кому-то, по-видимому, было нужно, чтобы польская столица повторила опыт Киева и Одессы, чтобы показать Европе, что погром есть не исключительно русское изоб­ретение.

Так закончился страшный 1881 год, родной брат критических годов еврейской истории: 1096,1348,1391,1648,1768. Больше ста лет прошло со времени последней вспышки гайдаматчины, и снова над полями той же Украины пронесся старый клич: «Бить жидов!» От Киева до Крыма пылал пожар новой гайдаматчины, местами вызван­ный великорусскими поджигателями. Украинец бил еврея, близкого к нему и сталкивавшегося с ним на экономической почве; пришлый великоросс бил еврея далекого, чуждого ему и потому загадочного, героя темных суеверных легенд. В 1881 г. волна варварства подня­лась навстречу еврейскому обществу, устремившемуся в короткую эпоху реформ к гражданскому равноправию и требовавшему себе места в государственной жизни России. Это было в тот самый год, когда в соседней Германии бушевал антисемитизм модернизиро­ванный. И там и здесь не желали видеть равноправного, свобод­ного еврея на месте униженного, порабощенного. Еврей поднял голову и — и получил первый погромный удар, за которым по­следуют еще многие.

Под впечатлением варшавского погрома и слухов о готовящих­ся репрессиях встретило еврейское общество наступление 1882 года. Бедствия еврейских масс будили в правительстве не жалость, а нена­висть. Вас бьют, следовательно, вы виноваты — такова была логика правящих сфер. Официальный историограф той эпохи сознается, что при подавлении погромов «вынужденная роль защитников евреев от русского населения тяготила правительство». На представленном царю отчете варшавского генерал-губернатора, где говорилось о прекращении антиеврейских «беспорядков» военною силою, Алек­сандр III сделал пометку: «Это-то и грустно во всех еврейских бес­порядках». Царь печалился не об избиваемых евреях, а только об усмиряемых и усмиряющих русских людях. Министр Игнатьев не скрывал своих намерений. В январе 1882 г. он заявил д-ру Оршан­скому (брату известного публициста) и разрешил опубликовать сле­дующее: «Западная граница для евреев (эмигрантов) открыта. Ев­реи уже широко воспользовались этим правом, и переселение их не было ничем стеснено. Что касается до возбуждаемого вами воп­роса о переселении евреев вовнутрь империи, то правительство будет, конечно, избегать всего, что может еще усложнить отноше­ния евреев к коренному населению. А посему, сохраняя ненару­шимою черту оседлости евреев, я уже предложил Еврейскому Ко­митету (при министерстве) указать на те местности, мало населен­ные и нуждающиеся в колонизации, в коих можно допустить вод­ворение еврейского элемента без вреда для коренного населения». Опубликованный в газетах ответ министра мог только усилить па­нику. Евреям публично заявили, что государство хочет от них изба­виться, что им предоставляется лишь одно «право» — право эмигра­ции, что на расширение «черты оседлости» надежды нет и что изли­шек еврейского населения правительство готово направлять в нео­битаемые степи Средней Азии или тундры Сибири. Осведомленные люди знали и нечто худшее: что в «Еврейском комитете» при мини­стерстве внутренних дел готовится чудовищный проект о сокраще­нии «черты оседлости» путем изгнания евреев из деревень и сосредо­точения их в переполненных городах.

Душа народа была переполнена горечью, а кричать, устраивать политические демонстрации было невозможно. Пришлось прибег­нуть к старой форме народного протеста: публичному трауру в си­нагоге. Многие общины сговорились назначить на 18 января всена­родный пост с богослужением в синагогах, по чину траурных дней. В Петербурге эта демонстрация вышла особенно внушительною. В назначенный день в главной синагоге собралась еврейская коло­ния столицы. Читались гимны векового мученичества «селихот», а раввин Драбкин произнес речь о переживаемых бедствиях. «Когда проповедник, — пишет очевидец, — прерывающимся голосом нари­совал то положение, в котором ныне находится еврейство, протяж­ный стон, как будто из одной груди, вырвался внезапно и разлился по синагоге. Плакали все: старики, молодые, длиннополые бедняки, изящные франты, одетые по последней моде, чиновники, доктора, студенты, — о женщинах нечего говорить. Минуты две-три подряд продолжались эти потрясающие стоны, этот вырвавшийся наружу крик общей горести. Раввин не мог продолжать. Он стоял на амвоне, приложив руки к лицу, и плакал как ребенок». Такие же политичес­кие демонстрации перед Богом совершались в те дни во многих дру­гих городах, причем местами назначался даже трехдневный пост. Везде учащаяся молодежь участвовала в общем трауре, как бы пред­чувствуя, что ей предстоят еще десятилетия горя и слез.

Политический протест, невозможный в России, раздался в Анг­лии. В один из тех дней, когда русские евреи плакали в синагогах, английские их соплеменники вместе с выдающимися политически­ми деятелями из христиан устроили «митинг негодования» против ужасов российской юдофобии. Еще раньше, тотчас после варшав­ского погрома, в газете «Times» появилась серия статей под заглави­ем «The persecution of the Jews in Russia», где ярко изображались все погромы 1881 года. Статьи произвели огромное впечатление. Разда­вались голоса о необходимости дипломатического заступничества за угнетенных и организации материальной помощи жертвам погро­мов. Русские дипломаты были чрезвычайно смущены этим ростом антирусского настроения в стране, правительство которой (каби­нет Гладстона) поддерживало с Россией дружественные отноше­ния. Орган русского министерства иностранных дел «Journal de St. Petersbourg» с раздражением спрашивал, не хотят ли агитато­ры-юдофилы «поссорить русское общество с английским», испор­тить хорошие отношения России с Англией, установившиеся пос­ле замены русофобского кабинета Биконсфильда кабинетом Глад­стона. Но эта дипломатическая полемика не удержала политичес­ких деятелей Англии от осуществления подготовленной демонст­рации.

1 февраля (н. ст.) 1882 года состоялся грандиозный митинг в Лондоне, в зале Mansion House (Городской дом), под председатель­ством лорд-мэра. Весь цвет английского общества был представлен здесь: члены обеих палат парламента, епископы, сановные лорды, ученые. Первый оратор собрания, лорд Шефтсбери, указал, что анг­лийское общество не требует вмешательства во внутренние дела Рос­сии, но желает воздействовать на нее «нравственным оружием», во имя принципа «солидарности наций»; нужно апеллировать к царю и просить, «чтобы он стал для евреев в России Киром, а не Антиохом Эпифаном». Епископ Лондонский в своей речи напомнил, что не­сколькими годами раньше Англия содрогнулась при слухах о на­силиях турецких башибузуков над болгарами, которых Россия за­щищала, и она теперь вправе требовать от христианской России того, что раньше требовалось от мусульманской Турции. Наибо­лее сильную речь произнес католический кардинал Маннинг. Он напомнил, что русские евреи являются не только объектом слу­чайных погромов, но что они постоянно стонут под гнетом по­зорного законодательства, говорящего еврею: «Не смей селиться в таком-то городе, тебе нельзя приблизиться на несколько миль к такой-то границе». При громком смехе и возгласах негодования ора­тор цитировал пресловутый циркуляр Игнатьева о созыве «губерн­ских комиссий», в котором после страшных погромов над евреями министр оплакивает печальное состояние христианского населения южных губерний. Свою речь кардинал Маннинг закончил патети­ческими словами: «Есть Книга, составляющая общее достояние Из­раиля и христианских народов. И в этой Книге читаю я, что Изра­иль — древнейший народ на земле, между тем как русские, авст­рийцы и англичане суть только народы вчерашнего дня. И живет этот народ силою своего неугасимого духа, своих неизменных тра­диций, своей непоколебимой веры в Бога и божественные законы, — народ, рассеянный по всему миру, прошедший сквозь огонь и не по­гибший, поверженный в прах, но не смешавшийся с прахом». После ряда других речей была принята резолюция, в которой говорилось, что собрание, не имея ни права, ни охоты вмешиваться во внутрен­ние дела чужой страны, тем не менее считает долгом высказать свое убеждение, что законы России по отношению к евреям унижают по­следних в глазах христианского населения и поощряют грубые наси­лия против них. Собрание постановило передать копию этой резо­люции премьер-министру Гладстону и министру иностранных дел Гренвиллю с просьбою довести ее до сведения русского правитель­ства. Было также принято решение собрать денежный фонд для ока­зания помощи потерпевшим от погромов.

Спустя несколько дней английское правительство откликнулось на резолюцию митинга. В нижней палате Гладстон заявил, что доне­сения консулов о преследовании евреев в России получены. «Дело это, — говорил премьер, — должно внушать чувства сожаления и отвращения, но оно составляет явление внутренней жизни другого государства и не может стать предметом официальной переписки или расследования со стороны Англии. Возможны разве только дружес­кие представления при случае; всякие другие действия по вопросу об отношениях русского правительства к евреям скорее повредят, чем помогут еврейскому населению». Такое же заявление было сделано правительством в ответ на запрос в верхней палате. Перспектива «дру­жественных представлений при случае» со стороны Англии, конеч­но, не улыбалась русскому правительству, и оно старалось всячески отвратить эту неприятность. В «Правительственном вестнике» по­явилось сердитое официальное сообщение по поводу «слухов о том, что готовится английское заступничество за евреев». «Вся­кое заступничество иностранной державы за еврейскую народ­ность, — говорится в этом сообщении, — могло бы только посеять неудовольствие в массе русского населения и неблагоприятно отра­зиться на положении евреев». Рядом с этой угрозой газета старалась доказать, что меры правительства против погромов «не были сла­бы», как видно из значительного количества лиц, арестованных по­лицией после «беспорядков» (3676 на юге и 3151 в Варшаве). Такие заявления со стороны русского правительства заставили кабинет Гладстона воздержаться от «дружественных представлений» в Петер­бурге в пользу русских евреев. Гладстон отказался даже принять для передачи русскому правительству петицию представителей английс­кого еврейства с бароном Ротшильдом во главе. Граф Игнатьев мог успокоиться: неприятности со стороны английского правительства были устранены, а протесты на митингах его мало смущали. Он про­должал делать то, что возбуждало «чувство отвращения» во всем цивилизованном мире.

Большой «митинг протеста» состоялся в феврале и в Нью-Йор­ке, куда уже стали прибывать первые беженцы из России. Была при­нята резолюция протеста против «средневековых гонений, возобнов­ленных в России», с требованием энергичных представлений в Пе­тербурге от имени народа и правительства Соединенных Штатов. Один из ораторов митинга, судья Дэвис, сказал при восторженных кликах публики: «Если, вопреки урокам политической мудрости, положение евреев России не будет улучшено законодательным пу­тем, то у американцев, кроме дружеских увещеваний, есть достаточ­но долларов, чтобы переселить на свободную американскую терри­торию и пристроить там все три миллиона граждан, не имеющих пока отечества». Чересчур увлекшийся оратор выразил в этих словах за­таенную думу мечтателей русского гетто.

В России тогда возникали многочисленные еврейские кружки, члены которых готовились к переселению в Соединенные Штаты Северной Америки, страну свободы, с надеждою на помощь со сто­роны еврейских организаций Западной Европы. С того момента, как Игнатьев заявил об открытии для евреев западной границы, столб­цы еврейских газет запестрели известиями из сотен городов, осо­бенно юга России, о формирующихся эмигрантских группах: «Наш бедный класс только и живет надеждою на эмиграцию. Эмигра­ция, Америка — вот девиз наших братьев». Интеллигентные люди мечтали об устройстве еврейских земледельческих колоний в Со­единенных Штатах, где некоторые группы эмигрантов в 1881 г. уже успели пристроиться в сельских фермах. Часть молодежи ув­леклась идеей колонизации Палестины и развила сильную пропа­ганду среди масс выходцев из нового Египта. Чувствовалась на­стоятельная потребность в объединении всех этих рассеянных кружков, в учреждении центрального переселенческого комитета, который регулировал бы стихийное народное движение. Но тут у деятелей не оказалось единодушия. В то время как стоявшая бли­же к народу интеллигенция и часть прессы (еженедельник «Рас­свет») неустанно требовали организации переселения как важней­шей задачи момента, еврейская олигархия в Петербурге боялась, что ее обвинят в «нелояльности», в недостаточной привязанности к России, если она окажет деятельную поддержку эмиграции. Дру­гие усматривали в поощрении массовой эмиграция как бы уступ­ку правительству Игнатьева, косвенный отказ от борьбы за равно­правие в самой России (органом этой группы был «Восход»). К вес­не 1882 г. вопрос об организации переселения настолько назрел, что пришлось созвать в Петербурге съезд провинциальных деяте­лей для его обсуждения. Но не успели еще съехаться в столицу де­легаты, как на юге опять показалось зловещее зарево: вспыхнул страшный погром в Балте, большой еврейской общине в Подолии, где незадолго до катастрофы образовался переселенческий кружок.

С половины марта в Балте и ее районе носились упорные слухи о готовящихся погромах. Когда евреи заявили о своих опасениях балтскому полицеймейстеру, они получили от него двусмысленный ответ. В городе, где еврейское население втрое превышало христиан­ское, нетрудно было устроить самооборону, но жители знали, что такая организация строго запрещена начальством, и пришлось огра­ничиться тайным уговором между некоторыми семействами — по­стоять друг за друга в минуту опасности. На второй день русской Пасхи и седьмой день еврейской, 29 марта, начался жестокий погром, в котором уже открыто участвовали местные власти. О нем сообща­ются следующие подробности в неопубликованной записке, состав­ленной на основании специального расследования (в газетах цензу­ра не давала писать всю правду): «В начале погрома сбежавшиеся евреи заставили шайку буянов отступить и укрыться в здании по­жарной команды, но с появлением полиции и солдат буйствую­щие вышли из своего убежища. Вместо того чтобы разогнать эту шайку, полиция и войско стали бить евреев прикладами и саблями. В этот момент кто-то ударил в набат, на колокольный звон стала стекаться городская чернь. Опасаясь, что в этой части города она будет подавлена численностью еврейского населения, толпа напра­вилась через мост на так называемую Турецкую сторону, где живет меньше евреев. Толпу сопровождали полицеймейстер, городской го­лова и часть солдат местного батальона. Турецкая сторона была раз­громлена в течение 3-4 часов, так что к первому часу ночи грабите­лям уж нечего было там делать. В ночь полиция и военные власти арестовали 24 грабителей и далеко большее число евреев — пос­ледних за то, что они осмелились стоять при своих квартирах. На следующее утро христиан освободили, и они усилили собою ряды грабителей, а евреев продержали под арестом два дня... На дру­гой день, 30 марта, с 4-х часов утра стало стекаться в город мно­жество крестьян, вызванных исправником из соседних сел, числом около 5000 человек, вооруженных дрючками. С прибытием крес­тьян к собору стали стекаться массы местной черни и около 8 ча­сов утра начали давать сигналы к возобновлению погрома. Толпа бросилась на близстоящий склад питей, разбила его, напилась там вдоволь водкой и пошла бить и грабить при содействии вызван­ных исправником крестьян, а также солдат и полицейских. Тут-то разыгрались те страшные, дикие сцены убийства, насилия и гра­бежа, описание которых в газетах есть только бледная тень дей­ствительности».

Об этих «диких сценах», о которых тогдашняя цензура запре­щала печатать, узнали только из позднейших судебных отчетов. Кро­ме разрушения 1250 домов и магазинов, уничтожения или разграб­ления имущества и товаров («Все состоятельные люди преврати­лись в нищих, пущено по миру не менее 15 000 человек», — изве­щал местный раввин), в Балте убивали, увечили людей и насило­вали женщин. Было убито и тяжело ранено 40 евреев, легко ране­но около 170; случаев изнасилования женщин было больше 20. Погром прекратился лишь на третий день, когда в Балту приехал подольский губернатор. Тотчас обнаружилось, что местные влас­ти были прямо или косвенно причастны к погрому, но губернатор старался выгородить своих подчиненных. Многих арестованных погромщиков скоро выпустили из тюрьмы, так как они грозили в противном случае назвать имена подстрекателей из администрации и представителей русского общества. Балтский погром вызвал толь­ко слабое подражание в соседних местах, в некоторых городах По­дольской и Херсонской губерний (Летичев, Дубоссары и др.). Вооб­ще весенняя погромная кампания 1882 года охватила небольшой рай­он, но по жестокости превзошла кампанию 1881 года: деяния Балты являлись уже солидным задатком на позднейшие ужасы Кишинева и октябрьских погромов 1905 года.