Чтение онлайн

Из всех этих фактов руководители погромного движения сде­лали надлежащий вывод: они решили, что пора кончить антракт в прерванном уличном спектакле. В первых числах июля началась вто­рая, летняя серия погромов. Очагом нового пожара был город с ка­зацкими традициями — Переяслав (Полтавской губернии), куда после весеннего погрома в Киеве прибыло много беженцев из это­го города. Увеличение еврейского населения Переяслава не понра­вилось местным христианам, и они составили в мещанской упра­ве приговор о выселении пришельцев. Для поощрения исхода был устроен двухдневный погром (30 июня и 1 июля), а затем последо­вали переговоры: образовался комитет, состоявший из предста­вителей администрации, четырех христиан и трех евреев. Этому комитету мещане предъявили следующие условия перемирия с ев­реями: чтобы еврейские гласные городской думы добровольно от­казались от своего звания, как люди «лишенные гражданской чести», чтобы еврейки не наряжались в шелк и бархат и не держали христианской прислуги, чтобы евреям запретили закупать продукты в окрестных деревнях для перепродажи, торговать в воскресные дни и содержать кабаки. На эти требования еврейские члены комитета ответили: «Какая горькая насмешка! Упрекают евреев в отсутствии чести представители тех, которые с дубинами и топорами в руках разбойническими шайками напали на своих мирных соседей, разграб­ляя их имущество!» В таком тоне составлены были ответы на про­чие требования мещан. Такие же побуждения низменной конку­ренции вдохновили и устроителей погрома в другом городе Чер­ниговской губернии, Нежине (20-22 июля). Здесь, после напрас­ных попыток властей остановить буйство, войско принуждено было стрелять в толпу, и оказалось несколько убитых и раненых. Тогда раздался клич: «Христианская кровь проливается; бей жи­дов!» — и погром возобновился с большей еще яростью; прекра­тился он только на третий день. Однако несколько таких случаев решительного отпора со стороны войска отрезвили бандитов. К кон­цу июля эпидемия погромов прекратилась. Продолжалась только полоса пожаров во многих городах: лишенные возможности от­крыто громить, буяны тайно поджигали еврейские дома. Это за­мечалось особенно в северо-западных губерниях (Литва и Бело­руссия), где высшая власть в лице виленского генерал-губернато­ра Тотлебена с самого начала решительно заявила, что она по­громов не допустит.

От весенних и летних погромов 1881 года пострадало свыше ста населенных евреями пунктов, преимущественно на юге России; но от паники, от ужаса ожидания диких насилий страдало еврейское насе­ление повсеместно. И, как в давние бедственные моменты, перед гонимым народом встал вопрос об эмиграции. Как будто для сближения конца XIX века с концом XV, на еврейское горе в Рос­сии откликнулась страна, которая в 1492 г. изгнала евреев из сво­их пределов: испанское правительство заявило о своей готовнос­ти приютить беженцев из России. Католическая Испания протя­нула руку жертвам новой, православной Испании. Практическая ценность этого предложения тогда же была признана ничтожною, и на очереди встал вопрос: направить ли эмиграционное движе­ние в Соединенные Штаты Северной Америки, куда массу толка­ла нужда в хлебе и свободе, или в родную Палестину, как приют для оскорбленной души народной? Пока еврейские публицисты спори­ли о том, куда ехать, сама жизнь указала линию эмиграционного дви­жения: массы беженцев из юга России направлялись через западно­европейские центры в Америку. Движение шло стихийно, без всякой организации, и на первом этапе пути, в пограничном галицийском городе Броды, скопилось к концу лета до десяти тысяч бедных пере­селенцев, увлеченных слухами, что агенты парижского союза «Alliance Israelite» дают средства на переселение в Америку. Когда делегаты «Альянса» приехали в Броды (октябрь 1881), они увидели страшную картину: по улицам города бродили тысячи измученных нуждою лю­дей с голодными детьми на руках. С раннего утра до поздней ночи делегатов окружала толпа, вопившая о помощи. Матери заграждали им дорогу, бросая под ноги своих младенцев и умоляя избавить их от голодной смерти. Делегаты делали все, что могли, но число бе­женцев росло, между тем как отправка их в Америку шла крайне мед­ленно [10] .

Не только погромы и вызванная ими паника гнали евреев из России, но и те легальные удары, которые посыпались на них из щед­рой руки графа Игнатьева. Бывший посол в Константинополе, втя­нувший Россию в турецкую войну, министр Игнатьев перенес при­емы бессовестной дипломатии во внутреннюю политику. Он решил, что для успеха нового реакционного курса и для оправдания позоря­щих Россию эксцессов перед Европой выгоднее свалить всю вину на самих евреев. Старая теория «эксплуатации коренного населения» евреями получила официальную санкцию. Она состояла из двух не­согласованных тезисов: 1) евреи, как торговый класс по преимуще­ству, занимаются непроизводительным трудом и эксплуатируют производительные классы христианского населения, особенно кре­стьян; 2) евреи, «захватив в свои руки торговлю и промышлен­ность» (тут уже признавался и факт большого участия евреев в ремесленном и фабричном производстве), конкурируют с христи­анскими городскими сословиями, которые поэтому расправляют­ся со своими соперниками самосудом. В этом духе был составлен в июле 1881 г. отчет графа Кутайсова, командированного царем на юг России для расследования причин «беспорядков». С чувством облег­чения сообщил этот сановник, что революционная пропаганда не была причастна к возникновению погромов и лишь кое-где револю­ционеры безуспешно пытались использовать уже возникший антиеврейский погром «для возбуждения антиправительственного дви­жения». Причины погромов, по мнению Кутайсова, кроются в самих евреях, которые вызывают «ненависть народа» тем, что они «захва­тили в свои руки всю торговлю и промышленность» и «образовали крупную общественную единицу». На юге «евреи на глазах одного поколения обратились из простых факторов в миллионеров, фабри­кантов и земельных собственников»; в Одессе лучшие дома и лавки переходят в руки евреев. Однако причину роста погромного движе­ния и этот пристрастный ревизор видит в бездействии полиции и войск при самом возникновении погромов. «Взволнованная масса составила себе странное убеждение: если само начальство не оста­навливает нападения на евреев, то, следовательно, оно дозволено; отсюда уже пошли толки, что оно разрешено самим царем, а это раз­решение народ объяснял тем, что евреи — непосредственные винов­ники события 1 марта, что они убили царя».

На основании отчета Кутайсова министр Игнатьев представил царю доклад, в котором доказывал ошибочность либеральной по­литики Александра II в еврейском вопросе. Последние погромы, по его мнению, показали, что евреи воспользовались либеральными реформами только для захвата торговли и промышленности с целью эксплуатации коренного русского населения, которое ответило на это «в прискорбной форме насилий». «Поэтому правительство, по­давив энергично (?) бывшие беспорядки и самоуправство, признает справедливым и неотложным принять не менее энергичные меры к устранению нынешних ненормальных условий, существующих меж­ду коренными жителями и евреями, для ограждения населения от той вредной деятельности евреев, которая, по местным сведениям, вы­звала волнения». Ловкому министру удалось убедить царя, что по­громы были только «народным самосудом» над евреями и что пра­вительство должно заменить этот самосуд своим законным судом.

Следствием этого доклада явилось «высочайшее повеление» 22 августа. В нем говорилось о «ненормальном отношении между коренным населением некоторых губерний и евреями» и предписыва­лось: учредить в губерниях, имеющих значительное еврейское насе­ление, особые комиссии из представителей местных сословий и об­ществ, под председательством губернаторов. Эти комиссии должны выяснить, «какие вообще стороны экономической деятельности ев­реев имеют вредное влияние на быт коренного населения и какие сле­довало бы принять меры для ослабления этого влияния». Таким об­разом, в указе об учреждении комиссий заранее был дан ответ на поставленный вопрос: выяснить «вредное влияние» евреев на эконо­мическую жизнь. То, что еще нужно было доказать, предполагалось уже доказанным, и поручалось только подогнать фактический мате­риал под заключение готового обвинительного акта. Еще ярче вы­разил эту мысль Игнатьев в своем циркуляре к генерал-губернато­рам от 25 августа, где он воспроизвел свой вышеупомянутый доклад царю и твердо установил догму о «вредных для христианского насе­ления последствиях экономической деятельности евреев, их племен­ной замкнутости и религиозном фанатизме».

Так совершилось невероятное: разоренное, ограбленное еврей­ское население, которое имело право предъявить иск к не защитив­шему его правительству, само было предано суду «губернских ко­миссий». Судьями были агенты правительства, губернаторы (в том числе и виновные в допущении погромов) и представители христи­анских сословий по выбору тех же губернаторов. В комиссии допус­кались, только с правом совещательного голоса, по два представите­ля еврейского общества, которые здесь играли роль подсудимых, ибо им приходилось выслушивать сплошные обвинения против евреев и постоянно оправдываться. Всего таких комиссий было 16: в 15 гу­берниях «черты оседлости» (без Царства Польского) и в Харьковс­кой губернии. Комиссиям был дан двухмесячный срок для оконча­ния своих работ и представления результатов министерству. В сен­тябре и октябре 1881 года повсюду происходили заседания этих «гу­бернских комиссий», призванных судить еврейский народ на осно­вании официального обвинительного акта.

Вот как описывает эти заседания хорошо осведомленный со­временник в официальном меморандуме: «В каждой комиссии пер­вое заседание открывалось чтением министерского циркуляра от 25 августа. Чтение это везде одинаково производило сильное впе­чатление в двух направлениях: на членов из крестьянского сосло­вия и на членов из евреев. Первые выносили из слышанного убеж­дение во враждебном настроении правительства к еврейскому насе­лению и в снисходительном отношении его к виновникам беспоряд­ков, вызванных, по заявлению циркуляра, единственно еврейскою эк­сплуатацией коренного населения. Впечатление министерского цир­куляра на членов из евреев было потрясающее. Они увидели в лице своем трехмиллионное еврейское население посаженным на скамью подсудимых, одну часть населения страны преданною суду другой части. И кто же были эти судьи? Не представители, свободно избран­ные всеми сословиями населения, а агенты самой администрации, должностные лица, более или менее подчиненные губернатору. Са­мый же суд был негласный, при отсутствии достаточной защиты обвиняемых или, лучше сказать, наперед осужденных. Положение, принятое председательствовавшими губернаторами, речи преоб­ладавших членов-юдофобов, полные нападок, глумлений и утон­ченных оскорблений, заставляли еврейских членов переносить му­чительную нравственную пытку. Голос их в большом числе ко­миссий был совершенно подавлен и заглушен. Это заставило ев­рейских членов прибегнуть к письменной защите интересов своих соплеменников, ко внесению записок и особых мнений. Однако эти записки и протесты редко где удостаивались прочтения в за­седаниях».

При таких условиях не было ничего удивительного в том, что комиссии составляли свои «приговоры» в духе обвинительного акта, присланного высшею властью. Чиновники упражнялись в невеже­ственных рассуждениях о «духе иудаизма», Талмуде, кагале, нацио­нальной обособленности евреев и предлагали искоренить все это путем полицейских репрессий: уничтожить автономию еврейских общин, закрыть все специальные еврейские училища, подвергать контролю правительства все стороны внутренней жизни евреев. Пред­ставители русского мещанства и крестьян, из которых иные недавно еще содействовали или, по крайней мере, сочувствовали погромам, доказывали экономическую «вредность» евреев и требовали для них ограничений в городских и сельских промыслах, а также в праве жи­тельства вне городов. Однако пять губернских комиссий высказыва­ли еретическую для того времени мысль о необходимости предос­тавить евреям право жительства во всей империи с целью разре­дить слишком густое еврейское население в «черте оседлости». Од­новременно с губернскими комиссиями посылали свои отзывы в Петербург и верховные сатрапы «черты оседлости». Киевский ге­нерал-губернатор Дрентельн, который за допущение погрома в сво­ей резиденции сам подлежал бы уголовному суду, строго осудил весь еврейский народ и требовал репрессивных мер для «ограждения хри­стианского населения от столь надменного племени, религией своею отрицающего сближение с христианами»; нужно противопоставить репрессии «умственному превосходству еврея», которое дает ему пе­ревес в борьбе за существование. Дрентельн предлагал «с целью уменьшения возрастающего еврейского населения способствовать выселению евреев из империи». К концу 1881 года отзывы всех гу­бернских комиссий поступили в министерство внутренних дел, при котором был учрежден «Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса» (см. дальше, § 16).

Этому организованному походу юдофобов, которые готовили административные погромы после уличных, еврейское общество не могло противопоставить никакой организованной силы. Еврейская печать на русском языке («Рассвет», «Русский еврей» и «Восход») рев­ностно исполняла свою задачу борьбы за право, но она не могла влиять на те круги русского общества, где широко разливалась отра­ва юдофобии со столбцов таких газет, как полуофициальное «Новое время» или славянофильская «Русь». Выражавшая мнение правящих кругов газета «Новое время» в разгар летних погромов поставила гамлетовский вопрос относительно евреев: «Бить или не бить?» (за­головок одной из статей газеты) — и решила, что бить нужно, но что в России, как монархически-консервативной стране, эту функцию должно исполнять не население, а правительство, которое системою репрессий может нанести еврейству более чувствительные удары, чем толпа на улицах. Редактор «Руси» Иван Аксаков нападал на либе­ральную прессу, выразившую сочувствие разгромленным евреям, и доказывал, что русские люди разрушали еврейские дома под влия­нием «справедливого гнева». Смешав в одну кучу доводы средневе­ковой церкви и нового германского антисемитизма, Аксаков утвер­ждал, что иудаизм по природе враждебен «христианской цивилиза­ции», а еврейский народ стремится к «миродержавству посредством силы денег».

Антисемитический червяк из Германии прополз даже в некото­рые круги русской радикальной интеллигенции. Среди революцион­ных «народников» на Украине культурный антисемитизм Запада со­четался со старым лозунгом гайдамацких вождей Гонты и Железня­ка: «Бей пана и жида!» Многим казалось очень выгодным слить со­циально-классовой антагонизм с национальным, чтобы направить народное движение через «еврея-эксплуататора» на русскую буржу­азию, дворян и чиновников. В августе 1881 года появилась прокла­мация Исполнительного комитета партии «Народная воля» к укра­инскому народу, которая кончалась призывом: «Восстаньте, рабо­чие! Отомстите господам, грабьте евреев, убивайте чиновников!» Эта санкция антиеврейских эксцессов со стороны революционеров выз­вала протест со стороны более трезвых членов партии, которые от­казались распространять позорную прокламацию. Тем не менее мно­гие «народовольцы» еще продолжали оправдывать использование антиеврейского движения для целей социальной революции, а иным оно даже казалось самодовлеющею целью (таковы Тихомиров и Ро­маненко, авторы вышеупомянутой прокламации, которые впослед­ствии изменили революционной партии и примкнули к самым ярым реакционерам: первый в Москве, в качестве редактора «Московских ведомостей», а второй в Бессарабии в качестве сподвижника Крушевана, вдохновителя кишиневской резни 1903 года).

После июльских погромов казалось, что эта эпидемия затихла и не скоро повторится. И поэтому впечатление полной неожиданно­сти произвела в декабре 1881 г. весть о трехдневном погроме в не­обыкновенном месте: в столице Царства Польского, Варшаве. В день католического праздника Рождества Христова в переполненном мо­лящимися костеле Святого Креста в центре города вдруг послышал­ся крик: пожар! Публика бросилась к выходам, и в страшной сума­тохе было задавлено насмерть 29 человек, а много изувечено. Тре­вога оказалась ложною: никакого пожара в церкви не было, и все подумали, что это была проделка варшавских воров с целью очи­стить карманы публики во время давки. Но тут же, среди собрав­шейся у церкви толпы был пущен слух (впоследствии не оправдав­шийся), что в костеле поймали двух евреев, виновников тревоги. Мигом откуда-то раздались свистки, послужившие сигналом к погрому. Городская чернь стала бить проходивших по улицам евре­ев, а затем начался обычный разгром еврейских лавок, трактиров и жилищ на прилегающих к церкви улицах. Шайки грабителей шли под командою известных в городе воров и каких-то неизвестных лиц, которые по временам давали сигналы свистками, направляя толпу на те или другие улицы. На другой день громили евреев по всему городу, кроме улиц, густо ими населенных, где боялись сильного от­пора (в некоторых местах евреи защищались и в драке оказались ра­неные с обеих сторон). Полиция и солдаты арестовывали многих буянов и отправляли их в участок, но разгонять толпу не решались, и погромщики часто делали свое преступное дело на виду у стражей общественной безопасности. По заведенному шаблону власти толь­ко на третий день вспомнили, что пора приступить к усмирению, ибо «урок» уже кончен. 27 декабря войска по приказу варшавско­го генерал-губернатора уже не допускали скопления погромных банд. Это было сделано слишком поздно, после того как в городе было разрушено и разграблено около 4500 еврейских квартир, тор­говых помещений и молитвенных домов и ранено 24 еврея; убы­ток простирался до нескольких миллионов рублей. Было аресто­вано свыше 3000 громил, среди которых оказалось много мало­летних.