Чтение онлайн

Нужно было начать выселение евреев из Москвы еще до торжествен­ного въезда Сергея, чтобы расчистить дорогу «его императорскому высочеству». Первый удар был приурочен к празднику освобожде­ния Израиля от египетского рабства, как будто вечному народу хо­тели напомнить о новых Фараонах.

Был первый день еврейской Пасхи 1891 г. (29 марта ст. ст.). В сина­гогах, во время утренней молитвы, пронесся тревожный шепот: по­лучен царский указ о выселении евреев из Москвы. Скоро взволно­ванные люди прочли в газетах царское повеление от 28 марта: «Вос­претить евреям-механикам, винокурам, пивоварам и вообще масте­рам и ремесленникам переселяться из черты еврейской оседлос­ти, а равно переходить из других местностей империи, в Москву и Московскую губернию». Но это запрещение вновь селиться в Мос­кве составляло только одну половину приговора; вторая полови­на, более страшная, была опубликована на следующий день: «Предоставить министру внутренних дел, по соглашению с мос­ковским генерал-губернатором, озаботиться принятием мер к тому, чтобы вышеупомянутые евреи постепенно выехали из Москвы и Московской губернии в местности, определенные для постоянной оседлости евреев». При первом взгляде трудно было догадаться, что под этой благообразной внешностью указа, при двусмысленной его редакции [14] , скрывается жестокий эдикт об из­гнании тысяч людей; но исполнители этого писаного закона по­лучили и негласные инструкции, которые были исполнены по всем правилам стратегического искусства..

Прежде всего взялись за евреев, проживающих в Москве неле­гально. На них была произведена внезапная ночная облава. Атакою руководил московский обер-полицмейстер. В ночь после опублико­вания указа большие отряды полиции и пожарных появились в квар­тале Зарядье, где ютилось большинство бесправных евреев, осо­бенно в Глебовском подворье, московском гетто. Полицейские чины врывались в еврейские квартиры, поднимали перепуганных жильцов с постелей и гнали в полицейский участок. Многие семьи, предупрежденные о ночной облаве, проводили эту ночь вне дома, чтобы избегнуть ареста и издевательства со стороны полиции; роди­тели с детьми скрывались в предместьях, на кладбищах, бродили по улицам города, а некоторые были вынуждены прятать своих жен и детей, окоченевших от ночной стужи, в номерах публичных домов, открытых всю ночь. Но и беглецы попадали в руки полицейской стра­жи. После ареста полиция одних отпускала с обязательством немед­ленно выехать из города, а других отправляла по этапу, как преступ­ников. Такими способами «очищали» Москву от «бесправных» в те­чение целого месяца, до приезда великого князя Сергея. Вслед за ним прибыл проездом из Крыма и сам царь с семейством (май). Один от­ставной солдат-еврей подал царю прошение, где в трогательных вы­ражениях умолял не высылать из Москвы бывших еврейских солдат, которым начальство внушало, что «за Богом молитва, а за царем служба не пропадет». Мольба была услышана: солдата отправили в тюрьму и затем выслали из Москвы.

После водворения новой власти в Москве началось предписан­ное указом «постепенное» выселение той огромной массы ремеслен­ников и мастеров, которым закон в течение многих лет давал право жительства, а произвол внезапно отнял это право. Вся эта масса тружеников должна была по распоряжению властей покинуть Москву в три срока: от трех до 12 месяцев, в зависимости от лик­видации дел. По окончании же срока несчастным не позволяли оставаться даже один день в Москве, а задержавшихся выдворяли с беспощадною жестокостью. «Люди, прожившие в Москве 20, 30 или 40 лет, — рассказывает очевидец, — должны были в короткие сроки распродать свое имущество и уехать. Кто не успел испол­нить требование полиции, тот подвергался аресту, заключался в пересыльную тюрьму наравне с преступниками и всяким сбродом, ожидавшим очереди для отправки по этапу... Люди прятались в мо­розы на кладбищах, чтобы избегнуть тюрьмы; женщины рожали в вагонах; было много случаев выселения больных, которых на вок­зал привозили в каретах, а в вагон переносили в носилках. Осо­бенно памятна очевидцам морозная январская ночь (1892). Остат­ки домашнего скарба, толпы евреев с женами, детьми и старика­ми заполнили Брестский вокзал. Перед угрозой этапа и пересыль­ной тюрьмы они решились уехать, несмотря на 30-градусный хо­лод, не добившись отсрочки. Судьбе угодно было над ними под­шутить: по представлению обер-полицмейстера генерал-губерна­тор распорядился о приостановке выселения до прекращения силь­ных морозов, но распоряжение это было объявлено после выселе­ния... Таким образом, около 20 000 евреев были насильственно во­дворены в черту еврейской оседлости».

Обо всех этих ужасах русская пресса хранила полное молчание. Рептильная и реакционная печать не хотела, а либеральная не могла писать о подвигах правительства в войне с евреями. Цензура в то время совершенно запретила либеральной печати касаться еврейского вопроса. Единственный русско-еврейский орган, который раньше даже под гнетом цензуры боролся с официальной юдофобией («Вос­ход»), был приостановлен на полгода, незадолго до опубликования московского эдикта, «за крайне вредное направление»; за пару со­чувственных статей о евреях была временно закрыта и большая петербургская газета «Новости». Так заткнули рот свободной прессе перед нападением на московское еврейство, дабы все совершилось без шума, под покровом государственной тайны.

Изгоняя евреев, русское правительство не хотело, чтобы крики жертв были услышаны за границей, так как оно в это время вело пе­реговоры о внешнем займе, в котором главное участие принимал бан­кирский дом Ротшильдов в Париже. Но крики жертв все-таки дошли до Европы и Америки. Первые изгнанники из Москвы, эмигриро­вавшие в Америку через Берлин, Париж и Лондон, рассказали о том, что творится в России. Уже в апреле 1891 г. в германской прессе («Borsen-Courrier» и др.) заговорили о том, что еврейское население в России совершенно незаменимо в ее торговле, а потому выселение евреев крайне смущает тех владельцев русских ценностей, которые заинтересованы в экономическом преуспеянии России. Скоро стало известно, что парижский банкир Альфонс Ротшильд отказался от участия в реализации полумиллиардного русского займа. Этот пер­вый протест финансового короля против юдофобской политики рус­ского царя произвел тем большее впечатление, что он совпал с при­готовлениями к торжеству русско-французской антанты в обеих стра­нах. В это время и Соединенные Штаты, ввиду крайнего усиления еврейской иммиграции из России, послали туда двух комиссаров, Ве­бера и Кемпстера, которые посетили Москву в разгар гонений, по­бывали в центрах «черты оседлости» и затем рассказали в своем от­чете о том, что творилось в стране исхода.

Перед этими эксцессами сверху как-то стушевался уличный по­гром, вспыхнувший 29 сентября 1891 г. в городе Стародубе (Чер­ниговской губернии). Здесь погром, вызванный экономическими при­чинами, получил религиозную окраску. В Стародубе русские купцы, преимущественно старообрядцы, давно уже точили зубы на своих еврейских конкурентов. Главарь их, купец Гладков, провел через го­родскую думу обязательное постановление, запрещавшее евреям тор­говать в воскресные дни и христианские праздники. Вынужденные праздновать вдвое больше дней, чем христиане, еврейские купцы возбудили перед губернатором ходатайство об отмене этого поста­новления. Просьба была отчасти удовлетворена: в христианские праз­дники было разрешено евреям открывать лавки от полудня до 6 ча­сов вечера. Тогда купцы-юдофобы подготовили погром. В воскресе­нье, накануне Иом-Кипура, когда евреи на несколько часов открыли свои лавки, русская городская чернь ворвалась туда и стала уничто­жать и грабить находившиеся там товары; затем погромщики про­никли в дома евреев, разрушали имущество и наполняли улицы об­ломками мебели и пухом от разорванных подушек. На подмогу гра­бителям прибыли крестьяне из окрестных деревень. Вечером пьяная толпа подожгла на базаре много еврейских магазинов и домов. То было в святой вечер Иом-Кипура. Бежавшие из своих домов евреи провели эту ночь на поле, за городом, и издали видели зарево пожа­ра, истреблявшего все их достояние. На другой день погром прекра­тился, так как дело было уже сделано: евреи были разорены. Судеб­ное следствие выяснило вскоре, что погром был организован Глад­ковым, о чем местные власти не могли не знать. Гладков бежал из города, но впоследствии вернулся и получил очень легкое наказание от суда за свое преступление.

Правительство было недовольно появлением страшной тени 1881 года, которая придавала еще более зловещую окраску политике легального погрома, тревожившей Западную Европу. В октябре официозному «Гражданину» пришлось напечатать сообщение из Берлина: «Вчера (15 октября) на бирже господствовало угнетен­ное настроение, и наши ценности были в понижении, вследствие вновь появившихся слухов о готовящихся будто бы мерах против евреев». Газета объясняла, что эти слухи совершенно ложны, ибо «в настоя­щее время на шее наших правительственных ведомств висят такие неотложные вопросы первостепенной государственной важности (неурожай и голод в большей части России), что им едва ли есть вре­мя заниматься такими вопросами, как еврейский, требующий зрело­го обсуждения и постепенности в действиях». В действительности пра­вительство продолжало заниматься еврейским вопросом, но к обыч­ным способам его решения оно теперь прибавило новый: поощре­ние эмиграции. Скоро изумленный мир узнал, что русское правитель­ство ведет переговоры с еврейским филантропом о выводе из России трех миллионов евреев.

Оставленная со времени ухода графа Игнатьева мысль о поощ­рении эмиграции евреев из России вновь привлекла внимание пра­вительства в конце 80-х годов. В Петербурге с удовольствием читали доклады губернаторов «черты оседлости» о постепенном увеличении числа еврейских эмигрантов (с 15 000 ежегодно в середине 80-х годов оно к концу их дошло до 30 000). Но для российских фараонов этот темп исхода все-таки казался слишком медленным: они мечтали о такой эмиграции, которая отняла бы не только естественный при­рост, но и заметно уменьшила бы абсолютное число еврейского на­селения. Эта приятная перспектива улыбнулась им в 1891 году, когда с одной стороны административный террор и московский эдикт выгнали из страны до ста тысяч человек, а с другой барон Мориц Гирш предложил организовать такую эмиграцию, которая в течение 25 лет сократила бы на две трети численность евреев в России. Этот немецко-еврейский филантроп сначала попытался употребить свои капиталы на улучшение хозяйственного положе­ния евреев в самой России. В 1888 г. он ассигновал 50 миллионов франков на устройство в «черте оседлости» профессиональных школ, ремесленных мастерских и земледельческих ферм для евре­ев. Но в Петербурге, где вовсе не заботились о привлечении евре­ев к производительному труду, уполномоченным барона Гирша поставили неприемлемое условие: чтобы деньги были переданы не еврейским учреждениям, а правительству для употребления по своему усмотрению. По дурному совету официальных ходатаев была сделана попытка добиться согласия через Победоносцева, которому из фонда Гирша поднесли пожертвование в миллион фран­ков в пользу его излюбленных церковно-приходских школ; дар был принят, но гиршевское предложение все-таки было отклонено. Таким образом, русские евреи лишились возможности готовить своих де­тей к производительному труду в образцовых школах, а миллион еврейских денег пошел на умножение поповских школ, рассадников православного фанатизма.

Щедрому филантропу стало ясно, что его помощь русским ев­реям может выразиться в устройстве их не на родине, а вне ее — в организации переселения. Гирш обратил внимание на начавшееся в 1889 г. переселение некоторых групп русско-еврейских эмигрантов в Аргентину, где им после неимоверных бедствий удалось основать пару земледельческих колоний. Барон послал в Аргентину экспеди­цию под руководством швейцарского профессора-гигиениста Левен­таля для исследования страны и приискания пунктов колонизации. Экспедиция вернулась в марте 1891 г., и Гирш решил приступить к закупке намеченных в Аргентине участков. Но раньше нужно было урегулировать дело в России: составлять группы колонистов и пла­номерно переселять их при поддержке правительства. Для этой цели Гирш послал в Петербург своего уполномоченного, англичанина Арнольда Уайта (White), члена парламента, принадлежавшего к груп­пе антиалионистов, т. е. противников чужестранной иммиграции в Англию, вредящей интересам туземных рабочих. В мае Уайт прибыл в Петербург и был принят Победоносцевым и некоторыми министра­ми. Это было в разгар московского выселения, когда в Европе и Америке раздавались негодующие крики по адресу русского прави­тельства, а последнее было раздражено и этими протестами, и отка­зом Ротшильда от участия в займе. Всю свою досаду петербургские сановники излили в беседах с делегатом барона Гирша. Уайт рас­сказывал, что в этих кругах ему рисовали тип русского еврея как «смесь мошенника и ростовщика»; в беседе с Уайтом Победонос­цев злобно заметил: «Еврей — паразит; удалите его из живого орга­низма, внутри которого и на счет которого он живет, и пересади­те его на скалу — и он погибнет». Оправдав таким образом перед знатным иностранцем свою систему измора пяти миллионов «пара­зитов», русские министры охотно изъявили готовность содейство­вать их удалению из России, но не иначе как большими массами. Затем Победоносцев и министр внутренних дел дали Уайту реко­мендательные письма к губернаторам в провинции, куда лондон­ский делегат отправился для ознакомления с живым материалом экспорта.

Уайт посетил Москву, Киев, Бердичев, Одессу, Херсон и еврей­ские земледельческие колонии юга России. Присмотревшись к еврей­скому быту, англичанин убедился, что нарисованный ему в Петер­бурге тип еврея «существует только в сознании некоторых православ­ных государственных деятелей, но не имеет реального бытия». Везде встречал он людей трезвых, трудолюбивых, предприимчивых тор­говцев, хороших ремесленников, среди которых физическая слабость являлась только результатом недостаточного питания. Посещение южных колоний убедило его в способности евреев к земледелию. «Если, — писал он в своем отчете, — нравственное мужество, терпе­ние, умеренность составляют хорошие качества, то евреи — отлич­ный народ. Такой народ, при мудром руководстве, предназначен вся­кую хорошо организованную колонизацию превратить в плодотвор­ную, все равно — будет ли она в Аргентине, Сибири или Южной Африке». В таком смысле Уайт по возвращении в Лондон предста­вил доклад барону Гиршу, причем заявил, что содействие русского правительства делу эмиграции должно выразиться в разрешении устроить в России переселенческие комитеты, в освобождении эмиг­рантов от паспортной подати и предоставлении им дарового проез­да до границы.

Весть о готовности русского фараона отпустить израильтян из своей страны произвела за границею сильное впечатление. Доклад Уайта, обсужденный бароном Гиршем вместе с еврейскими нотабля­ми Западной Европы, привел к решению учредить Еврейское коло­низационное общество для массовой колонизации Аргентины и дру­гих стран Америки. Осенью 1891 г. оно было учреждено в Лондоне под именем Jewish Colonisation Association (J. С. А.), в виде акцио­нерного общества с основным капиталом в два миллиона фунтов, из которых почти на всю сумму подписался барон Гирш. Уайт снова поехал в Петербург, чтобы исходатайствовать открытие пересе­ленческих комитетов и льготы для эмигрантов. Зная настроение русских правящих сфер, английский делегат раскрыл пред ними следующий грандиозный план: Колонизационное общество наме­рено вывезти в Аргентину в 1892 г. 25 тысяч евреев, а затем еже­годно прогрессивно увеличивать число выселенцев с таким расче­том, чтобы в течение 25 лет было выведено из России три с чет­вертью миллиона евреев. Эта блестящая перспектива исхода Из­раиля сильно обрадовала египетских сановников. Правительство разрешило учредить в России Еврейское колонизационное обще­ство с центральным комитетом в Петербурге и отделениями в про­винции (май 1892). Эмигрантам были обещаны выдача бесплатных выходных свидетельств и освобождение от воинской повинности, но с условием, что они покинут Россию навсегда.