Чтение онлайн

Под свежим впечатлением балтского погрома заседал в Петер­бурге от 8 до 27 апреля съезд делегатов еврейских общин, созванный Горацием Гинцбургом с разрешения министра Игнатьева. В состав съезда вошли около 25 делегатов из провинции (между ними извест­ный окулист Макс Мандельштам из Киева и рабби Ицхак-Элханан из Ковны) и 15 нотаблей петербургских (барон Гинцбург, железно­дорожный финансист С. Поляков, профессор-физиолог Н. Бакст и др.). Главное место в программе съезда занимал вопрос об эмигра­ции, но в связи с ним развернулись прения об общем положении на­рода. Смесь глубокой национальной скорби и гражданского мало­душия проявилась на этом маленьком конгрессе. С одной стороны, говорились такие волнующие речи о безвыходном положении евре­ев, что один из делегатов (Шмерлинг из Могилева) по окончании своей речи упал в обморок и через несколько часов умер. С другой стороны, наиболее влиятельные столичные делегаты трусливо ози­рались в сторону правительства, опасаясь, как бы не возбудить по­дозрения в недостатке патриотизма. Некоторые видели в эмиграции непозволительную форму протеста, «бунт», и оставались на этой точ­ке зрения даже после того, как от имени министра внутренних дел было сообщено, что съезд должен обсудить вопрос: как «разредить еврейское население в черте его оседлости, имея в виду, что во внут­ренние губернии России евреи допущены не будут». Крайний сер­вилизм проявился в речи финансиста Полякова, который заявил, что работа съезда будет бесплодна, если она не будет вестись «на основании инструкции от правительства». Поляков сообщил съез­ду, что в беседе с Игнатьевым он выразил свой русский патрио­тизм в следующей фразе: «Поощрение эмиграции евреев из Рос­сии является как бы подстрекательством к бунту, ибо для русских граждан эмиграция не существует»; на вопрос же министра, как разредить еврейское население «черты оседлости», Поляков ответил:

«Расселением по России», но министр заявил, что он мог бы дозво­лить переселение только в Среднюю Азию, в новозавоеванный оазис Ахал-Теке. И услужливый финансист рекомендовал съезду серьезно обсудить предложение Игнатьева. Против этого проекта горячо вы­сказались доктор Мандельштам и некоторые другие делегаты, как против «ссылки в отдаленные места», приравнивающей евреев к пре­ступникам.

После продолжительных дебатов были приняты следующие ре­золюции: 1) совершенно отвергнуть мысль об устройстве эмиграции, как противоречащую достоинству русского государства (!) и ис­торически приобретенным евреями правам на их настоящее оте­чество; 2) указать как на единственное средство урегулирования от­ношений еврейского населения к коренному на необходимость унич­тожения действующего исключительного законодательства о евре­ях; 3) довести до сведения правительства о явно обнаружившемся во время беспорядков бездействии власти; 4) ходатайствовать о вознаг­раждении еврейского населения, пострадавшего от погромов вслед­ствие недостаточной полицейской охраны. Вместе с тем съезд решил опровергнуть старое обвинение, вновь повторенное в «губернских комиссиях», будто среди евреев сохранилась еще былая автономная организация кагалов. Декларация съезда гласила: «Нижеподписав­шиеся считают своим священным долгом, призывая в свидетели все­ведущего Бога, заявить перед лицом всей России, что никакого ни явного, ни тайного кагального управления среди русских евреев не существует, что жизнь евреев совершенно чужда какой-нибудь по­добной организации и всех злонамеренно приписываемых такой орга­низации атрибутов». Подписавшие эту торжественную декларацию не сознавали, сколько унизительного отречения от национальных прав кроется в заявлении, что евреи, утратившие свою былую широ­кую автономию, считали бы сохранение ее в настоящее время чем-то преступным, антигосударственным.

Результат принятых съездом решений выразился в том, что его уполномоченные представлялись разным министрам, в том числе и Победоносцеву, и составили прошение на имя царя, которое даже не было подано. Ибо скоро последовало распоряжение правительства, которое не оставляло никаких сомнений относительно его дальней­шей репрессивной политики в еврейском вопросе.

В промежуток времени от варшавского погрома до балтского министерство Игнатьева готовило для евреев систему легальных по­громов. Учрежденный при министерстве внутренних дел «централь­ный комитет» по еврейскому вопросу составил проект в духе «губерн­ских комиссий» и вышеупомянутого доклада Игнатьева (§ 14): так как реформы Александра II и расширение прав евреев привели к «на­родному протесту» в виде погромов, то необходимо вернуться к ста­рой системе правоограничений. Вместо расширения «черты оседло­сти» нужно ее сузить путем запрещения евреям селиться вне городов и местечек. Проектировалось даже выселять живущих в деревнях ев­реев путем приговоров крестьянских обществ о нежелательности их пребывания там. Этот жестокий проект Игнатьев предлагал провес­ти не в законодательном порядке (через Государственный Совет), а в виде утвержденных царем чрезвычайных «временных мер», имеющих целью «устранить обостренные отношения между евреями и корен­ным населением». Проект Игнатьева смутил даже членов реакцион­ного Комитета министров, где он обсуждался. Комитет полагал, что нельзя провести такое массовое лишение личных и имущественных прав вне законодательного порядка; что разрешить сельским обще­ствам выселять из деревень евреев — значит отдать последних на полный произвол крестьян, которые тогда еще более укрепятся в убеждении, что евреев можно выгонять и громить, и, таким обра­зом, вместо успокоения получится еще худшее «обострение отноше­ний». Но с другой стороны, Комитет министров высказал мнение, что меры строгости против евреев необходимы, дабы крестьяне не подумали, «что царская воля в деле избавления их от еврейской эксплуатации не приводится в исполнение». После некоторых ус­тупок со стороны Игнатьева достигнут был компромисс: пункт о выселении из деревень уже живущих там евреев был исключен из проекта и решено было запретить только вновь селиться вне го­родов и местечек.

Так возникли знаменитые «Временные правила», утвержденные царем спешно, без обсуждения в Государственном Совете, 3 мая 1882 года. Освобожденные от канцелярской риторики, эти правила сво­дятся к следующему лаконическому тексту: «1) воспретить евреям вновь селиться вне городов и местечек, 2) приостановить соверше­ние на имя евреев купчих крепостей и арендных договоров на недви­жимые имущества вне городов и местечек, 3) воспретить евреям про­изводить торговлю в воскресные дни и двунадесятые христианские праздники». В первых двух пунктах содержится карательный закон, отнявший у евреев внутри «черты оседлости» возможность пересе­ляться из переполненных городов и местечек в деревни, где даже ста­рожилам запрещалось отныне покупать или арендовать недвижи­мость. Этому «временному закону» суждено было действовать це­лых 35 лет, до разрушения царской России... Установив тяжелую кару для разгромленного еврейства, правительство сочло своим долгом пригрозить карою и виновникам погромов. В тот же день 3 мая Ко­митет министров торжественно объявил, что «правительство твердо решилось непреклонно преследовать всякие насилия над личностью и имуществом евреев, находящихся под охраною общих законов». В этом смысле был разослан циркуляр всем губернаторам «черты оседлости». Публикуя в один и тот же день «Временные правила» против евреев и циркуляр против погромов, правительство как бы говорило русскому народу: вот видите, как мы сами расправляемся с евреями путем закона, — следовательно, вам незачем громить их на улицах. Авторы «Временных правил» не могли не сознавать, что эти правила составляют лишь модификацию тех «насилий над личнос­тью и имуществом евреев», которые они на будущее время запреща­ли уличной толпе, ибо лишение свободы передвижения есть насилие над личностью, а лишение права покупки земли или дома есть наси­лие имущественное.

После балтского погрома, в котором явно были замешаны чины администрации, в Петербурге начали сознавать, как позорит Россию и подрывает внутренний порядок та система снисхождения к погро­мам, которая практиковалась целый год. И как только такое созна­ние возникло, должен был сойти со сцены тот фатальный министр, который творил российскую внутреннюю политику этого страшно­го года. 30 мая 1882 года граф Игнатьев был уволен, и на пост мини­стра внутренних дел был назначен граф Дмитрий Толстой, цербер самодержавия и полицейского государства, но вместе с тем против­ник всякого рода эксцессов толпы. Через несколько дней после свое­го назначения новый министр опубликовал циркуляр (9 июня), в ко­тором, подтверждая недавнюю декларацию о «решимости прави­тельства преследовать всякие насилия над евреями», заявил, что «всякое проявление беспорядков будет иметь своим неминуемым по­следствием немедленное привлечение к ответственности всех долж­ностных лиц, на обязанности которых лежала забота о предупреж­дении беспорядков». Эти решительные слова возымели магическое действие: провинциальные администраторы почувствовали, что в Петербурге перестали шутить с попустителями погромов, и погром­ная эпидемия тотчас прекратилась.

Последствия принятых Толстым строгих мер сказались вскоре в судебных процессах против погромщиков. Летом 1882 г. разбира­лось много дел о погромах в Балте и других городах, и часто суд выносил вполне заслуженные насильниками суровые приговоры (ссылка на каторжные работы, в исправительные арестантские роты и т. п.). В одном случае двое солдат, обвиненных в грабеже и убий­стве, были приговорены военно-окружным судом к смертной казни. Когда этот приговор был представлен на конфирмацию киевскому генерал-губернатору Дрентельну, балтский раввин, по уполномочию еврейского общества, отправился в Киев с целью поддержать хода­тайство осужденных о помиловании. Странно было слышать при­зыв к помилованию насильников и убийц из стана их жертв, из раз­громленных домов, где еще не умолкли стоны раненых, плач о по­губленной жизни, о поруганной женской чести. Скоро, однако, ев­реи убедились, как ценят их всепрощение высокопоставленные вдох­новители разбоя. В начале августа в Балту прибыл киевский гене­рал-губернатор Дрентельн. Он был крайне раздражен и недавним циркуляром Толстого, угрожавшим ответственностью также лично ему в случае дальнейшего попустительства погромов в его сатрапии, и теми шагами, которые недавно предприняли в Петербурге пред­ставители балтской еврейской общины для уличения местных влас­тей в содействии погромщикам. Прибыв в разоренный город, началь­ник края призвал к себе раввина и представителей еврейской общи­ны и, вместо выражения сочувствия, обратился к ним с речью, пол­ною исступленной злобы. Он говорил, что евреи своими поступ­ками «вооружают всех против себя», что их никто не любит, что им «нигде не живется так хорошо, как в России», что они напрас­но посылали в Петербург депутацию с жалобами и «оклеветали начальников и представителей города». В заключение он назвал «лицемерием» ходатайство общины о помиловании убийц, осужден­ных на смертную казнь, и объявил с торжеством, что лица эти уже помилованы «не по просьбе евреев». Речь преступного генерала, которому место было на скамье подсудимых, вызвала погромную панику во всем юго-западном крае. Боевой орган еврейской прессы («Восход») заявил: «После речи генерал-адъютанта Дрентельна наша надежда на невозможность повторения погромов решительно поко­леблена. Что тут помогут министерские циркуляры, когда на месте высшие администраторы живою речью публично парализуют их дей­ствия?» Опасения не сбылись. Министр Толстой не мог предать суду близкого к царю киевского Гамана, но грозный министерский цир­куляр держал все-таки в узде сатрапов, которые не прочь были каж­дую Пасху тешить себя погромным зрелищем.

Властным словом была остановлена в России машина погро­мов, но машина репрессий работала полным ходом. «Временными правилами» 3 мая была санкционирована система легального пре­следования евреев, как «экономически вредных», и открывалось ши­рокое поле для произвола. Внутри «черты оседлости» сразу захлоп­нулись все выходы из переполненных городов в деревни; местами из деревень стали выселять и ранее живших там евреев, пользуясь пра­вом крестьянских общин подвергать остракизму «порочных членов». Делалось это очень просто. Заинтересованные лица из местных рус­ских торговцев-кулаков при помощи сельских старшин созывали сход крестьян, обильно угощали собравшихся водкою, и пьяные полугра­мотные мужики подписывали «приговор» о выселении живущих в данной деревне евреев; «приговор» быстро утверждался губернато­ром и немедленно вступал в законную силу. Такие выселения проис­ходили особенно часто в губерниях, подчиненных генерал-губерна­тору Дрентельну, и не было никакого сомнения, что этот свирепый юдофоб вел в юго-западном крае, через подчиненных ему полицейс­ких агентов, определенную агитацию в этом направлении. Хозяй­ственное разорение толкало людей за пределы «черты», во внут­ренние губернии, но тут их встречали бичи закона, усугубленные скорпионами административного произвола. Из Петербурга, Моск­вы, Киева, Харькова и других запретных центров выселяли евреев мас­сами. Это так вредно отражалось на торговом обороте, что русское крупное купечество в Москве и Харькове ходатайствовало о смягче­нии ограничений относительно приезда евреев в эти города.

За преследование евреев принялось и военное ведомство. В русской армии служило немало врачей-евреев, из которых многие отличились во время предшествующей русско-турецкой войны. Пра­вительство не могло примириться с этим зрелищем еврея-медика, пользующегося правами офицера в армии, где еврейский солдат не мог подняться выше унтер-офицерского ранга. 10 апреля 1882 года военный министр Ванновский издал приказ об ограничении числен­ности еврейских врачей и фельдшеров в военном ведомстве пятью процентами общего числа медиков. Этот приказ был мотивирован в крайне оскорбительной форме: «Необходимо устранить постепенное увеличение в военном ведомстве числа врачей Моисеева закона вви­ду не вполне добросовестного исполнения ими обязанностей и вслед­ствие их неблагоприятного влияния на санитарную службу в войс­ках». Это грубое оскорбление побудило группу врачей-евреев немед­ленно подать прошение об отставке. Прошение одного из них, изве­стного беллетриста Ярошевского, было написано в таком протесту­ющем тоне, что военное министерство сочло нужным привлечь ав­тора к суду. «До тех пор, — говорилось в прошении, — пока с евреев-врачей не будет снята так безжалостно наброшенная на них тень, каждая лишняя минута, проведенная ими на службе в этом ведомстве, приносит им только лишний позор. Во имя своего че­ловеческого достоинства они не должны оставаться там, где ими гнушаются».

Подводя итоги печальным событиям 1882 года, журнальный обозреватель того времени писал следующее: «Жизнь евреев со вто­рой половины 1882 года приняла однообразный и мрачный, тоскли­во гнетущий характер. Правда, по улицам уже не носится пух от раз­рываемых перин, не летят с треском стекла разбиваемых окон — во­обще нет уже тех громов и молний, которые еще недавно оглашали воздух и веселили сердца православного народа. Но много ли дей­ствительно выиграли евреи от перемены незаконных преследова­ний на законные?» Ближайшее время показало, что и «незакон­ные преследования» еще не совсем вышли из обихода. Государ­ственная монополия, замена уличных погромов канцелярскими, установилась не сразу. Улица еще некоторое время конкурирова­ла с канцелярией.

10 мая 1883 г., за несколько дней до коронации Александра III, произошел погром в южном городе Ростове-на-Дону: было раз­рушено и разграблено около ста еврейских квартир и лавок, все удобоносимое из еврейского имущества толпа расхищала, а прочее унич­тожала. Об этом цензура совершенно запретила писать в газетах, что­бы не испортить торжественности дней коронации. Через два месяца на юге разразился еще больший погром. В православный праздник Илии пророка (20 июля) русские люди стали громить потомков про­рока в Екатеринославе. Память великого библейского назарея, считавшего винопитие преступлением, екатеринославские его почи­татели отпраздновали тем, что выпили огромное количество спирта и опьянели до степени, требуемой для учинения самых смелых раз­бойных действий. Зачинщиками были пришлые рабочие из велико­русских губерний, работавшие на юге по постройке железной доро­ги. Они, по выражению современника, исполняли «военную часть предприятия», предоставив «гражданские функции» местным русским жителям: «В то время, как рабочие и более здоровая часть мещан разбивали дома и лавки и выбрасывали вещи и товары, женщины и дети подхватывали все и немедленно уносили или увозили домой». Разгром и грабеж продолжались и на другой день, 21 июля, пока не прибыли войска. Толпа вступила в бой с войсками и, разумеет­ся, потерпела поражение. Погром прекратился после того, как было разорено 500 еврейских семейств и поругана еврейская свя­тыня: из одной разрушенной синагоги громилы выбросили 11 свит­ков Торы и частью разорвали, частью осквернили священные пи­сания с такими неприятными заповедями, как «не убий, не кради, не распутничай». Пример Екатеринослава подействовал зарази­тельно на его округ: в нескольких городах произошли в августе и сентябре 1883 г. погромы, из которых самый жестокий был в Но­вомосковске.

1884 год внес в погромную хронику нечто необычайное: погром вне черты еврейской оседлости, в старорусском Нижнем Новго­роде, где жило всего два десятка еврейских семейств. Малый по ко­личеству разрушенных домов, этот погром сопровождался убий­ствами. Подстрекатели распустили слух о похищении христиан­ского ребенка евреями; ребенок был разыскан полицией и пока­зан толпе, но пьяную толпу невозможно было успокоить. В отче­те, основанном на официальных донесениях, событие описано так: «Разгром начался (7 июня, вечером) с еврейской молельни, пере­полненной молившимися, после чего были разбиты пять домов, в которых проживали евреи. Убито при этом 6 взрослых и один маль­чик, сильно ранено 5 евреев, из коих двое вскоре умерло. По отзыву нижегородского губернатора, главным мотивом погрома было стрем­ление к грабежу: не только деньги, но и все годное к употреблению расхищалось. Беспорядки в Нижнем произошли потому, что в наро­де сложилось убеждение в полной почти безнаказанности самых тя­желых преступлений, если только таковые направлены против евре­ев, и потому, что большая часть еврейских семейств известны были как люди зажиточные. Следствием вполне выяснено, что пред напа­дением на дом, в котором помещалась контора Дайцельмана (мос­ковского коммерсанта, зверски убитого громилами), толпа руково­дилась криками: «Идем к Дайцельману, там есть чем поживиться!» Нижегородская Варфоломеевская ночь испугала даже высшую ад­министрацию. По ходатайству губернатора Баранова убийцы были преданы военному суду и понесли тяжелую кару. Однако тот же гу­бернатор счел нужным, для успокоения русской народной совести, распорядиться о высылке из Нижнего тех евреев, которых полиция признает живущими вне черты «без законного основания». Таким образом, администрация опять противопоставила легальный погром уличному, не сознавая, что расправы черни над евреями являются только грубой копией официальных расправ. Нижегородский раз­бой был последним в погромной хронике 80-х годов (если не считать нескольких мелких случаев в разных местах). На шесть лет «земля успокоилась», и монополия тихого погрома, в форме систематичес­кого лишения прав, упрочилась в руках правительства графа Тол­стого и Победоносцева.