Чтение онлайн

Подавляя всякое свободное слово, сказанное в защиту евреев, правительство давало полную свободу антисемитским агитаторам. В 1895 г. была основана румынская Антисемитская лига, в состав которой вошли некоторые министры, многие депутаты и чиновники в разных городах. Устав лиги вменял ее членам в обязанность «употребить все средства, чтобы сделать положение евреев в Ру­мынии невыносимым для них и содействовать их эмиграции». Про­паганда лиги скоро выразилась в ряде погромов. В Бухаресте сту­денты вступили в драку с участниками митинга, устроенного еврей­скими солдатами-резервистами для протеста против отношения пра­вительства к евреям; были побитые с обеих сторон. Это послужи­ло поводом к уличному погрому, сопровождавшемуся ограблени­ем еврейских магазинов (ноябрь 1897). Одновременно громили евре­ев в городе Галаце. В мае 1899 г. произошел погром в густо населен­ном евреями городе Яссы. Следствием этого была паническая эмиг­рация, которая вызвала скопление беженцев в Вене и Лондоне. Отту­да часть их при помощи местных организаций была направлена в Америку, а прочие были вынуждены возвратиться на родину; но вер­нувшихся не пропускали обратно через румынскую границу, и они были обречены на дальнейшие скитания.

Бессильное для борьбы против гнета и произвола, румынское еврейство держалось только силою пассивного сопротивления, своею внутреннею сплоченностью. Четыре пятых еврейского населения (в 1899 году оно исчислялось в 269 000 душ) жили густыми массами в городах, а одна пятая — в деревнях. В городах евреи составляли зна­чительный процент населения, доходивший местами до 50% и более (Яссы, Ботошаны и др.). Еврейские общины в Бухаресте и в Яссах насчитывали каждая около 45 тысяч человек. В этих двух общинах с ортодоксией соперничали прогрессивные группы интеллигенции, но в провинции властвовали ортодоксы, преимущественно хасиды, и жизнь здесь протекала, как в соседней русской Бессарабии и Подолии. Разговорным языком был здесь тот же идиш, на котором в Яс­сах выходили некоторые периодические издания. Тут же основатель еврейского театра Авраам Гольдфаден давал первые свои представ­ления на народном языке. Немногие писали на языке страны. Не было благоприятных условий для развития румыно-еврейской литерату­ры. Лучшие силы уходили за границу. Упомянутый выше изгнанник Шварцфельд писал раньше на румынском языке очерки по истории румынских евреев, рассказы из их быта и газетные статьи об их гражданском положении. Поселившись в Париже, он опублико­вал на французском языке книгу «Евреи в Румынии («Les juifs en Roumanie», 1901, под псевдонимом Sincerus), где ярко изобра­зил позорную политику румынских правителей со времени Бер­линского конгресса. Выходцем из Румынии был и вышеупомяну­тый ученый Соломон Шехтер (§ 26), ставший лектором в Кемб­риджском университете, а позже директором Еврейской теологи­ческой семинарии в Нью-Йорке. В самой Румынии очагами ду­ховной культуры служили те кружки молодежи, которые под вли­янием национального движения в России и Австрии увлекались палестинофильством и затем сионизмом. Еврейская эмиграция из Румынии, направлявшаяся по главному руслу в Америку, имела и боковое течение — в сторону Палестины, где эмигранты основали пару земледельческих колоний.

Иначе, чем в Румынии, сложилась судьба евреев в соседних бал­канских государствах — Болгарии и Сербии, достигших независи­мости в силу решении Берлинского конгресса. Оба государства, как известно (том II, § 53), формально исполнили возложенную на них конгрессом обязанность гражданского уравнения евреев. В Болга­рии численность еврейского населения удвоилась после присоеди­нения к ней в 1885 г. турецкой Восточной Румелии с главным горо­дом Филиппополем (в 1887 г. в обеих частях числилось 24 000 евреев, а в 1900 г. — 33 000). Около 90% этого населения состояло из сефар­дов, сохранивших свой обиходный эспаньольский язык. Они жили почти исключительно в городах (София, Рущук, Филиппополь, Вар­на), занимались мелкою торговлею и ремеслом. Как только была об­народована конституция независимой Болгарии, евреи стали пользо­ваться равноправностью, насколько это было возможно при их бы­товой обособленности. Их избирали гласными в городские думы, а иногда и депутатами в парламент или Собрание. Правительство Бол­гарского княжества (потом королевства) при князе Александре Бат­тенберге относилось с полным доверием к еврейским гражданам, которые ответили на это порывом патриотизма во время войны с Сербией (1885). Общины Рущука, Виддина и Варны снарядили на свой счет два еврейских легиона в 500 и 300 человек, а десятки еврейс­ких девушек поступили в болгарские отряды сестер милосердия. Начальник рущукского отряда Давид Мизрахи отличился в боях и получил золотую медаль «За храбрость» из рук князя Александ­ра, который приветствовал солдат еврейского легиона как «истых потомков Маккавеев». Было, однако, много трагического в том, что болгарским потомкам Маккавеев приходилось сражаться про­тив сербских, таких же сефардов... Так же внимательно относи­лось к евреем правительство Фердинанда Кобургского (с 1887 г.), противника русского влияния в Болгарии и юдофобии в частности, Только однажды эпидемия антисемитизма проникла в Болгарию. В 1890 году происходили столкновения между христианскими и ев­рейскими учащимися в Софийском университете и в гимназиях; тогда же произошла демонстрация против еврея-депутата в Собра­нии, богатого землевладельца Габбе. В следующем году возник ри­туальный процесс против евреев во Враце, но он кончился оправда­нием подсудимых благодаря энергичной защите известного полити­ка, адвоката Стоилова. По своему культурному уровню еврейская масса стояла выше болгарской. В общих школах евреи учились боль­ше и усерднее; кроме того, имелись особые еврейские школы, содер­жимые на средства парижского «Альянса», где общие предметы пре­подавались на болгарском языке, а еврейские на эспаньольском. Не­смотря на преобладание сефардов в общинах, главными раввинами страны состояли образованные ашкеназы из Австрии, как историк М. Грунвальд и сионист М. Эренпрейс.

Маленькая сефардская колония в Сербии (от 5 до 6 тысяч че­ловек) жила спокойнее, чем в Болгарии. Конституция страны при­знавала полное равенство граждан, и правительство князя Милана Обреновича честно применяло этот принцип по отношению к евре­ям. Обособленные раньше евреи постепенно входили в гражданскую жизнь страны. Один из них (Авраам Озер) был избран депутатом в Скупщину, сербский парламент; некоторые занимали государствен­ные должности. Появились представители либеральных профессий: адвокаты, инженеры, врачи. Масса по-прежнему занималась торгов­лею, составляя исключительно городское население. В 1895 году 80% евреев обозначали в народной переписи своим родным языком эспаньольский, а сербский — только 3%; но через несколько лет пере­пись дает уже новые цифры: 27% говорящих по-эспаньольски, 46% по-сербски, а прочие — на немецком и других языках. Тут несом­ненно играли роль политические соображения, заставлявшие мно­гих признать государственный язык родным. Единственный пе­чатный орган сербских евреев «Друг народа» («El amigo del Pueblo», 1884-1899 гг.) издавался на эспаньольском языке. Из 6 000 сербских евреев четыре тысячи жили в Белграде, остальные — в Нише, Шабаце и других городах. Главным раввином сербских общин состоял известный еврейский писатель Симон Бернфельдиз Бер­лина (1886-1894).

Неспокойно протекала в это время жизнь евреев в Греции. Де­сятитысячное еврейское население этой страны распределялось так, что большинство его жило не в центре государства, а на окраи­нах. Около 4000 жило в городах Фессалии (Ларисса, Воло, Трикала), а около 5000 на острове Корфу и на Ионийских островах; в Афинах находилась небольшая община (около 300 человек), кото­рая только к концу XIX века обзавелась приличною синагогою (1899). Конституция Греческого королевства обеспечивала равноправие всем гражданам, и правительство не отступало от этого принципа, но здесь народ оказался ниже своих правителей. На Корфу, где грекам не нра­вилась торговая конкуренция евреев, бывали столкновения. В 1891 году там произошел погром на мнимо ритуальной почве. Незадолго до Пасхи был обнаружен труп семилетней девочки Рубины Сарда, дочери еврея-портного, убитой, как потом выяснилось, греко-пра­вославными фанатиками. Из тех кругов, откуда вышли убийцы, был пущен ложный слух, что убитая — не еврейка, а христианка, приве­зенная евреями из албанского города Янина ради совершения ри­туального убийства перед Пасхой. На другой день после обнару­жения трупа, 14 апреля, возбужденная толпа греков ворвалась с криками мести в еврейские квартиры и принялась бить и грабить. Разогнанная полицией и войском, толпа в следующие дни собира­лась вокруг еврейского квартала, не выпуская оттуда никого в го­род. Три недели евреи сидели в своем квартале, как в осажденном городе: нельзя было выходить на рынок за необходимыми продук­тами, торговать и зарабатывать на дневное пропитание. Начались среди осажденных заболевания от истощения; были случаи смерти, но мертвых нельзя было хоронить, так как кладбище находилось за чертою еврейского квартала. Когда осада была снята и евреи стали показываться на улицах, некоторые из них были избиты. Этот тер­рор заставил многих покинуть Корфу; около 1 500 евреев пересели­лось в Италию и Турцию; большая часть их вернулась на родину толь­ко после того, как страсти на острове улеглись. Под влиянием собы­тий на Корфу начались гонения и на другом ионийском острове — Занте, и все его еврейское население (около 250 душ) было принуж­дено выселиться.

Через несколько лет поднялось антиеврейское движение на по­литической почве в другом центре греческого еврейства — в Фесса­лии. Оно было связано с неудачной греко-турецкой войной 1897 года. Военные действия сосредоточивались вокруг Лариссы и других на­селенных евреями городов. Несмотря на то что еврейские солдаты сражались в рядах греческой армии и понесли много жертв при ее поражениях, против их мирных соплеменников слышались обвине­ния в туркофильстве. Здесь сказалась обычная подозрительность побежденных и желание выместить на ком-нибудь свою досаду. Антиеврейская агитация не прекратилась и после того, как Фессалия освободилась от турецкой оккупации и туда возвратились греческие власти (1898); в газетных статьях доказывалось, что для водворения порядка и спокойствия в пострадавшей от войны провинции необ­ходимо удалить оттуда евреев, друживших с турками во время окку­пации. В еврейских домах производились обыски с целью обнару­жить реквизованное имущество греков, скупленное еврейскими тор­говцами у турок. Подстрекаемые агитаторами толпы «патриотов» устраивали враждебные демонстрации против евреев, переходя мес­тами к кулачной расправе и погрому. В Лариссе избивали евреев, выходивших за двери своих домов или открывавших свои магазины, и здесь повторилось «осадное положение», как на Корфу. То же про­исходило в городах Воло и Трикала; в последнем злоумышленники подожгли синагогу. Тяжело было евреям жить в терроризованном крае, и многие решили эмигрировать. Из одной Лариссы выселилось около ста семейств, треть всего еврейского населения. Они двину­лись в большие еврейские центры турецкой Греции — Салоники и Смирну.

В сравнении с этими карликами балканской диаспоры еврей­ская колония в Европейской Турции могла казаться гигантом: она насчитывала к концу века до 200 000 человек. Самые большие общины находились в Салониках (75 000), Константинополе (65 000) и Адрианополе (17 000); средние общины были в Монастыре (6000), албанской Янине (4000), Серресе, Ускюбе и других городах. По­ложение евреев в этой части Оттоманской империи было лучше, чем в некоторых странах «христианской культуры». Роль козла отпущения, которую евреи играли в России и Румынии, выпа­ла в Турции на долю несчастных армян, которых турки перио­дически громили, особенно в Армении. Евреи слыли лояльными гражданами, и султан Абдул-Гамид неоднократно отмечал их пат­риотизм. Действительно, при своих скромных политических требо­ваниях туземные евреи могли быть вполне довольны своим поло­жением. Их не отличали от мусульман и греков в том минимуме граж­данских прав, который отпускался на долю турецких подданных. Вообще турки относились без вражды к евреям, и только гречес­кое население не ладило с ними. По-прежнему (том II, § 54) в Кон­стантинополе, Смирне и Салониках поднималась агитация темных людей с целью инсценировать ритуальный процесс, но благодаря бдительности властей эти греческие затеи кончались неудачею. Осо­бенно обострилась греко-еврейская экономическая борьба в центре обеих национальностей, Салониках. Здесь евреи составляли боль­шую половину всего населения, что наложило особую печать на фи­зиономию этого международного порта. Во всех областях хозяйствен­ной жизни чувствовались здесь труд и ум евреев. Евреи владели круп­нейшими банками, и они же в Салоникском порту монополизирова­ли тяжелый труд грузчиков и чернорабочих. Путешественников по­ражали эти красивые осанистые фигуры потомков древних сефар­дов, сгибавшиеся под тяжестью пароходных грузов. По субботним дням кипучая торговая жизнь Салоник замирала: отдыхали банки­ры, богатые негоцианты, мелкие торговцы, ремесленники и порто­вые грузчики. Сильная примесь ашкеназов — эмигрантов из России, Австрии и Румынии вносила разнообразие и движение в застывшую сефардскую культуру. Рядом с языком ладино слышался идиш. Но туземный сефардский элемент все-таки оставался преобладающим. Еврейские газеты и журналы обыкновенно печатались на эспаньольском языке еврейскими буквами («El Tiempo», «El Telegrafo» и дру­гие в Константинополе и Салониках). В многочисленных школах парижского «Альянса» еврейские дети воспитывалась на французс­кий лад и легко усваивали этот язык, родственный их испанскому диалекту. Росло поколение европеизованной молодежи, но без ши­рокого национального кругозора, с обычною наклонностью к асси­миляции, которая за невозможностью ассимилироваться с турками вырождалась в поверхностный космополитизм левантинского типа.

Конец XIX и начало XX века являются эпохою великого пере­селения в истории еврейского народа. Со времени изгнания из Испа­нии не было такого передвижения в диаспоре, как после российских погромов 1881 года. Преследования в России и Румынии и бедность в австрийской Галиции выгоняли ежегодно из родины десятки ты­сяч людей, искавших спокойного угла и хлеба в далеких странах. Перенаселенные западноевропейские страны не могли приютить всю эту массу эмигрантов, и она отправлялась дальше, во внеевропей­ские страны. Главный поток еврейской эмиграции шел в Соединен­ные Штаты Северной Америки, куда в ту пору направлялись милли­оны безработных или политически угнетенных из всех стран Старо­го Света: ирландцы, итальянцы, германцы, поляки и эмигранты дру­гих национальностей. Меньшие группы евреев переселялись в Кана­ду, Южную Америку и в английские колонии Южной Африки. Не­большое, но в национальном отношении особенно важное течение эмиграции направлялось на древнюю родину рассеянного народа, в турецкую Палестину; оно было связано с идеалом национального возрождения, который в ту пору проявился с необычайной силой. Все эти передвижения положили начало перемещению центров диас­поры. Усилился рост внеевропейского еврейства, которое до тех пор стояло в стороне от главной дороги истории. Огромный новый центр созидался в Америке, а среди развалин Азии, колыбели общей и ев­рейской цивилизации, пробудилась жизнь, предвещавшая историчес­кий поворот в судьбах Востока.

Главная масса переселенцев шла из России. Эта именно мас­са, вместе с родственными ей группами из Галиции и Румынии, довела американскую диаспору до таких размеров, что она стала второю по величине после российского центра. От разрушения Рос­сии построилась Америка — можно было бы сказать в стиле Талму­да. Через 400 лет после Колумба странствующий Израиль вновь от­крыл Америку как обетованную землю массовой иммиграции. До 1881 года североамериканские Соединенные Штаты были дальним глухим углом диаспоры, где числилось до четверти миллиона еврей­ских жителей; это население образовалось в результате почти четы­рехвекового переселения из Европы сначала сефардов, а потом аш­кеназов; за последние же двадцать лет XIX века число евреев возрос­ло до полутора миллиона, а за первые десятилетия XX века до четы­рех миллионов. С лихорадочною быстротою совершался этот про­цесс пересадки миллионов людей. В муках рождался центр диаспоры за океаном. Кто видел из года в год океанские пароходы, вокзалы железных дорог и морские гавани всего мира, переполненные бед­ствующими эмигрантами с женами и детьми, кто слышал стоны этой обездоленной массы, гонимой людскою враждою и голодом на край света, где ей предстояла жестокая борьба за существование, тот зна­ет о муках родов новой еврейской Америки. Но при всей стихийной эмиграции из Восточной Европы в Америку в этом движении был и значительный элемент идеализма. Если бедствующие массы искали в Америке куска хлеба и гарантии от насилий, то группы сопровож­давшей их интеллигенции ждали чего-то большого в новом отече­стве. В тот критический год (1881-1882), когда в России составля­лись кружки «американцев» и «палестинцев», в интеллигенции бо­ролись два течения: вековечная мессианская тоска тянула одних на старую родину, а жажда политической свободы влекла других в ве­ликую республику за океаном. И те и другие связывали осуществле­ние своих стремлений с земледельческой колонизацией: нужно при­вязаться к земле путем непосредственной ее обработки и таким об­разом создать здоровую основу общежития для своих братьев в но­вом или обновленном отечестве. В начале исхода из России впереди эмигрантов, направлявшихся в Америку, шли также пионеры земле­дельческой колонизации, но огромные массы переселенцев нашли в промышленной стране более прямое применение своему привычно­му труду: не земледелие, а фабричная промышленность, ремесло, тор­говля стали основою еврейской хозяйственной жизни в капиталис­тической Америке.

Весною 1882 года на юге России образовалась организация «Ам-олам» («Вечный народ»), члены которой, большею частью революционно настроенные молодые люди, ставили себе целью ос­новать в Америке сельскохозяйственные колонии или свободные сель­ские коммуны. Не успела еще эта молодежь приступить к осуществ­лению своего плана, как очутилась в вихре массового эмиграцион­ного движения, имевшего характер панического бегства. Скопивши­еся в Бродах тысячи беженцев (выше, § 13 и 22) были после долгих бедствий эвакуированы при помощи западноевропейских благотво­рительных организаций и отправлены в Америку. Так было положе­но начало тому эмиграционному потоку, который с тех пор непре­рывно, в течение десятков лет, тянулся из Восточной Европы к бере­гам Америки. По прибытии в гавань Нью-Йорка для скитальцев на­чинались новые мытарства, которые претерпевали при массо­вой иммиграции переселенцы всех национальностей. Каждую вновь прибывшую партию задерживали в порту для врачебного осмотра и строгого допроса, а затем признанных годными выпус­кали на берег. На первых порах бедные эмигранты ютились в ог­ромных казармах Кэстел-Гарден в порту и ежедневно отправля­лись в город на поиски работы.

Переселенцы, приезжавшие без всяких средств или с очень скуд­ными сбережениями и вдобавок не знавшие английского языка, нуж­дались в помощи особой организации для приискания работы и для подготовления к ней. Для этой цели образовалось в Нью-Йорке «Об­щество помощи еврейским иммигрантам» («Hebrew Immigran Aid Society», сокращенно HIAS). Душою этого общества был редкий че­ловеколюбец Михаил Гей л ьприн, польский уроженец, который пе­режил революцию 1848 года в Венгрии и затем переселился в Со­единенные Штаты, где стал видным журналистом и соредактором Американской Энциклопедии. Он вникал во все нужды эмигран­тов, заботился о трудовой помощи и о моральной поддержке для них. Обыкновенно же помощь благотворительных учреждений («United Hebrew Charities») выражалась в благодеяниях сомнитель­ного свойства. Многие фабриканты и содержатели ремесленных мастерских брали нуждающихся переселенцев на работу за плату, вдвое меньшую против той, которую получали туземные рабочие, и таким образом эксплуатировали своих бедных братьев, пользу­ясь их беспомощностью. Вызванное этой конкуренцией пришель­цев общее понижение заработной платы навлекло на них гнев аме­риканских рабочих, которые видели в них представителей деше­вого труда, вроде презираемых китайских «кули». Однако с течени­ем времени пришлые еврейские рабочие приспособились к местным требованиям своего класса: вступали в профессиональные союзы и отстаивали свои интересы в борьбе с работодателями путем стачек. Эмигранты из радикальной интеллигенции много содействовали превращению профессионального рабочего движения в социалисти­ческое в то время, когда социализм был еще очень слабо развит в Америке.