Чтение онлайн

Es rauschen in Shop asei wild die Maschinen As oftmol vergess ich in Rausch, dos ich bin. Ich wer in dem schrecklichem Tummel verloren. Mein Ich wert botel, ich wer a Maschin.

Ich arbet un arbet, un arbet on Cheschbon, Es schaft sich un schaft sich, un schaft sich on Zol. Far wos? un far wemen? — Ich weiss nit, ich freg nit, — Wie kumt a Maschine zu denken amol?..

Нельзя без волнения читать грустную думу поэта о маленьком сыне, которого отец может видеть только спящим, ибо возвращает­ся с фабрики поздно вечером, когда ребенок уже спит, и уходит на работу рано утром, когда ребенок еще спит («Mein Jungele»). Грозное пророчество об опустошительной революции, как возмездии режи­му капитализма слышится в стихотворении «A Newue». Увлеченный догмою новейшего социализма, Розенфельд, однако, умеет чувство­вать и внеклассовое национальное горе еврейства. Его пленяет по­эзия прошлого, цельность и внутренняя красота древней Иудеи, как контраст изломанности диаспоры. Сочетание социализма и сио­низма является в его стихах поэтическим прологом к политичес­кому движению, охватившему часть еврейской молодежи в Аме­рике и России в начале XX века (партия «Поале-Цион»). Сам поэт к этому времени успел освободиться от нужды: успех его стихов, изданных также в английском переводе и расхваленных критикою, дал Розенфельду возможность всецело посвятить себя литератур­ной деятельности.

Еще две поэтические души были потрясены переходом от рос­сийского рабства к американской капиталистической «свободе»: Давид Эдельштадт (1866-1892) и Иосиф Бовшовер (1873— 1915). Уроженец чисто русского города Калуги, писавший свои пер­вые детские стихи на русском языке, Эдельштадт попал в 1881 г. в Киев и оттуда эмигрировал в Америку с группой «Ам-олам». Маль­чик поступил на фабрику в Цинциннати, затем переселился в Нью-Йорк и сделался страстным бардом анархизма. Весь жар юной души, из­ведавшей грозу и бурю без капли личного счастья, он влил в свои зажигательные стихи на народном языке, призывавшие к борьбе за освобождение трудящихся «под красным флагом». Поэт, который «не жил, а горел», умер от чахотки в возрасте 26 лет. Его сменил на посту Бовшовер, прибывший в 1890 г. из хасидского города Любавичи. Он примкнул к американской партии анархистов и писал свои боевые стихи одновременно по-еврейски и по-английски. Несколько лет он бил в набат, призывая на штурм старого мира, но не выдержал: ду­шевная болезнь, длившаяся до конца жизни, заставила умолкнуть его мятежную музу.

Рядом с певцами скорби нового гетто выступали его прозаичес­кие бытописатели. Превращение еврейского эмигранта в американ­ского гражданина, «зеленого» в «желтого», является главною темою их произведений, часто написанных в юмористическом тоне. Упо­мянутый выше социалистический журналист Аб. Каган был одно­временно публицистом и новеллистом. Молодой школьный учитель из питомцев Виленского учительского института, он еще в России был вовлечен в революционное движение и должен был покинуть ро­дину, чтобы ускользнуть из рук политической полиции. Он был сре­ди пионеров 1882 года, поселившихся в Нью-Йорке, писал по-анг­лийски в различных газетах и журналах, участвовал в организации самостоятельной еврейской группы социал-демократов и в созда­нии ее прессы на народном языке. Из его новелл на английском языке обратила на себя особенное внимание повесть «Иекель» («Jekel, a tale of the Ghetto», 1895), где изображен комический тип эмигранта, старающегося усвоить внешние манеры настоящего янки. Позже Каган, ставший редактором газеты «Форвертс», все­цело втянулся в журналистику на идише, в которой занимал вид­ное место. Новеллисты Леон Кобрин и Израиль Либин (Гуре­вич) рисовали сцены из нью-йоркской жизни, которую они сами познали во всех темных углах еврейского квартала. Печатая свои рассказы в местных жаргонных газетах, плативших своим сотруд­никам ничтожный гонорар, они были вынуждены добывать себе хлеб тяжелым физическим трудом. Кобрин работал в швейной мастерской и хлебопекарне, но оказался негодным к физическому труду, потому что его голова постоянно работала над воспроизведе­нием картин из жизни. Либин остался разносчиком газет и после того, как его собственные рассказы, часто весьма талантливые, печата­лись в продаваемых им газетах.

Новый еврейский Нью-Йорк создал и свой народный театр. Поставщиком пьес для этого театра был тот самый Яков Гордин, который накануне погромов 1881 года основал в Елисаветграде «Ду­ховно-библейское братство» (выше, § 22). После распадения этой не­удачной секты Гордин увлекся идеями Льва Толстого, а в 1891 г. пе­реселился в Соединенные Штаты, где пытался основать земледель­ческую колонию-коммуну по образцу толстовских колоний в Рос­сии. Потерпев и здесь неудачу, он стал писать на идише драмы для народного театра в Нью-Йорке («Миреле Эфрос» и др.), а также пе­ределки произведений европейских классиков. Труппы Якова Адле­ра и других талантливых артистов воспользовались этими пьесами для создания народного театра, ставшего большою культурною си­лою в еврейской Америке.

В стороне от этой эмигрантской литературы стояла литература оседлых американских евреев старой германской формации, кото­рых новые пришельцы с Востока называли «ягудим». Эта аристо­кратия Нью-Йорка и других больших городов, имевшая свои осо­бые религиозные конгрегации, имела и свою журналистику на анг­лийском языке (еженедельники «American Hebrew», «Jewish Messenger», «Jewish Comment» и ежемесячник «Менора»). «Амери­канско-еврейское историческое общество» издавало периодические сборники («Publications»), содержавшие исследования по истории ев­реев в Америке. В научной литературе выдвинулись в то время лишь немногие силы, большею частью выходцы из Германии и Австрии. Таковы были теолог-реформист Кауфман Колер, Готгард Дейтш, Ри­чард Готгейль и Сайрус Адлер. К концу девяностых годов они со­единились с еврейскими учеными из Европы для издания монумен­тальной «Еврейской энциклопедии», вышедшей в двенадцати томах («Jewish Encyclopedia», Нью-Йорк, 1901-1906).

В ассимилированных кругах американского еврейства един­ственным динамическим элементом духовной жизни являлась рели­гиозная реформа. Главным ее двигателем был упомянутый раввин Колер, преемник своего тестя Давида Эйнгорна в роли проповедни­ка реформированного «храма» в Нью-Йорке. В 1885 г. созванная им раввинская конференция в Питсбурге приняла следующую радикаль­ную программу: чистый иудаизм должен служить образцом прогрес-

сивной религии, совместимой с выводами современной науки; в Мо­исеевом Законе обязательны только его общечеловеческие мораль­ные заповеди и связанные с ними обряды, но не национальные нор­мы; талмудическое законодательство совершенно необязательно, так как оно противоречит современному миросозерцанию; признавая доктрину бессмертия души, реформисты отвергают чуждые иудаиз­му верования в телесное воскресение мертвых, в ад и рай; они рас­сматривают евреев не как нацию, а как религиозный союз наряду с союзами христиан и мусульман; социальные законы Библии могут разрешить современную проблему классовой борьбы (последний пункт, несомненно, имел связь с тогдашней социалистической аги­тацией среди российских иммигрантов в Америке). В 1889 году было создано объединение реформированных раввинов в организации под именем «Центральная конференция американских рабби», во главе которой стоял до дня своей смерти патриарх реформы Исаак Вайз (том II, § 55). Члены конференции собирались ежегодно и издавали свои научные ежегодники. Конференция 1897 года откликнулась на тогдашнюю сионистскую агитацию следующим решительным заяв­лением своего председателя Вайза: «Честь и положение американс­кого Израиля повелительно требуют, чтобы нынешнее собрание, вы­ражающее чувства американского еврейства, кроме идиосинкразии новых иммигрантов, засвидетельствовало, что оно всецело отвер­гает всякую попытку восстановления еврейского государства». В этом заявлении характерно указание на «идиосинкразии новых иммиг­рантов», под которыми подразумевались и национальное и соци­алистическое движения, тревожившие покой ассимилированных «ягудим».

Однако и в этой ассимилированной среде пробуждалось иног­да сознание, что двигающимся непрерывной цепью густым массам из Восточной Европы суждено сделаться строителями будущего аме­риканского центра. Такое смутное сознание вдохновило юную по­этессу Эмму Лазарус (1849-1887) на стихи, полные национально­го пафоса. Дочь плантатора из сефардов, личный друг известного поэта-философа Эмерсона, Эмма Лазарус впервые почувствовала свою связь с еврейством в тот момент, когда в гавани Нью-Йорка появились перед ней измученные фигуры беженцев из России. В ней пробудился пафос мученичества ее далеких предков, испанских из­гнанников. Она изучила еврейский язык, Библию, историю своего народа, стала писать стихи и рассказы на национальные темы («Songs of a Semite», «The banner of the Jew», «By the waters of Babylon», 1882— 1887 г.), проникнутые любовью к народу-страдальцу и верою в его возрождение. В ряде статей под апостольским заглавием «Послание к евреям» («Ап Epistle to the Hebrews») она высказала свои взгляды на еврейскую проблему в духе романтического сионизма. Вместе с М. Гейльприном поэтесса принимала горячее участие в деле помо­щи русско-еврейским переселенцам, бедствовавшим в нью-йоркском гетто. Ранняя смерть оборвала деятельность Эммы Лазарус, пришед­шей из аристократического общества в юдоль плача Нижнего Горо­да, чтобы делить горе со страдающими братьями.

Две катастрофы в истории диаспоры — изгнание из Испании конца XV века и погромы в России конца XIX века — повлекли за собою массовую колонизацию Палестины. Странствующие сефар­ды и ашкеназы старой эмиграции заселяли города Палестины, свя­тые места нации; новые же эмигранты из России положили основа­ние сельской колонизации в запущенной стране. Пионеры XVI века переселялись на древнюю родину, перешедшую под власть Турции, с глубокою верою в близость «времен чудес», и эта мистическая вера служила источником мессианского пафоса, питавшим следующие по­коления. Пионеры XIX века шли из России под влиянием националь­ного порыва, с ясною верою в возможность возродить еврейскую Па­лестину путем упорного труда, экономической и политической борь­бы. Старая городская колонизация создала ряд общин монастырс­кого типа, молившихся среди святых развалин; новая колонизация создала ряд земледельческих колоний с бодрым трудовым населени­ем, как зародыш нормального общежития, оживив вместе с тем мер­твые палестинские города.

Встреча новых поселенцев с потомками старых была встречею двух различных миров. Когда группа молодых пионеров из образо­вавшегося в России союза «Билу» (§ 22) прибыла летом 1882 года в Палестину, она увидела запущенную страну, арабских крестьян, или «феллахов», ведущих хозяйство примитивными способами, а порою кочующих в степи под видом бедуинов; увидела пилигримов всех исповеданий и священников, торгующих религией вокруг святых мест. Тридцатитысячное еврейское население ютилось в четырех внут­ренних городах (Иерусалим, Хеврон, Сафед, Тиверия) и двух при­морских (Яффа в Иудее и Хайфа в Галилее). Оно состояло большей частью из семейств осевших пилигримов — набожных старцев из всех стран света, которые переселялись в Святую Землю, чтобы провести там остаток жизни в молитве и изучении Торы. Эти люди, жившие на счет всемирной благотворительности, «хадуки», были своеобраз­ными монахами, которые составляли тормоз для всякого живого общественного и культурного дела. Стражи святых могил, приврат­ники мира загробного, они не могли понимать тех, которые прибы­ли в Палестину не для того, чтобы умирать в ней, а чтобы жить и насаждать новую жизнь, не для того, чтобы плакать у руин иеруса­лимской «западной стены», а для того, чтобы строить новый Иеру­салим. Недоверчиво относились к пришельцам из России и турецкие власти, охранявшие «мертвую страну у ног Иерусалима» от вся­ких свежих веяний. Испугавшись слухов о предстоящей массовой иммиграции, турецкое правительство в 1882 г. распорядилось, чтобы в Яффе спускали на берег только отдельных пассажиров-евреев, снабженных особым письменным разрешением («тескере») из Константинополя. Все эти препятствия, однако, не устрашили пионеров, мечтавших стать авангардом нации на пути возрожде­ния древней родины.

Летом 1882 года к яффскому берегу прибывали пароходы с не­большими группами эмигрантов нового типа. В них роль вождей играли интеллигентные молодые люди из российского кружка «Билу». Несколько их товарищей остались в Константинополе для ведения переговоров с турецким правительством о свободном про­пуске переселенцев в Палестину и о предоставлении им земельных участков для обработки, но переговоры ни к чему не привели. Мно­гим из самих «билуйцев» пришлось испытать последствия турецких репрессий: в Яффе их не спустили на берег, и они были вынуждены, как некогда израильтяне в пустыне, сделать кружный путь через Порт-Саид в Египте и оттуда пробраться в страну предков. Порабощен­ная родина предстала перед сынами порабощенного народа. Пред­стояла борьба долгая, мучительная: нужно было завоевать род­ную землю плугом и лопатой, упорным трудом, возделыванием тысячелетних руин. И переселенцы горячо взялись за дело. Часть их работала в качестве поденщиков на яффской пригородной ферме «Микве Израиль», уже давно основанной парижским «Альянсом» для привлечения туземных евреев к сельскому хозяйству. Другие приоб­рели пустынный участок земли недалеко от Яффы и основали там первую в Иудее земледельческую колонию под именем «Ришон Ле­цион» («Первинка Сиона»). Вскоре обе группы соединились и стали работать вместе в Ришоне. Много горя и нужды перенесли эти пио­неры колонизации. В непривычных условиях климата и почвы, час­то страдая от зноя, лихорадки и глазных болезней, они работали с тем напряжением сил, которое возможно только при сознании высо­кой цели. Им приходилось вспахивать каменистую почву, к которой веками не прикасался плуг, рыть колодцы и в безводной стране до­бывать воду из глубоких недр земли, строить себе дома для жилья, а до того ютиться в палатках осенью и зимою — вообще жить и рабо­тать в совершенно примитивной обстановке. Не все выдержали этот суровый труд, но многие устояли на посту строителей новой Палес­тины. В том же году прибыли две партии переселенцев из Румынии и основали две колонии: «Самарин», или «Зихрон Яков», близ Хайфы и «Рош-Пина» близ Сафеда. В 1883 г. русские евреи заселили коло­нию «Петах Тиква» близ Яффы, основанную раньше для тузем­ных евреев, но пустовавшую за недостатком способных работни­ков. В том же году возникла колония «Иесуд-Гамаала» в Галилее, а в следующем «Экрон» и «Гедера» в Иудее. В «Экроне» поселились опытные землепашцы из южнорусских колоний, а в «Гедере» (Катра) группа «билуйцев», работавших раньше в Ришоне.

Материальное положение этих колоний было чрезвычайно тя­желое. Воссоздание сельского хозяйства в запущенной стране требо­вало громадных денежных средств, сверх напряженного личного тру­да колонистов. Большая часть земель в гористой Иудее годилась не для хлебопашества, а для виноградарства, но так как виноградник дает годные плоды только спустя несколько лет после своего насаж­дения, то необходима была помощь со стороны, пока колонист нач­нет получать доходы от своего труда. А между тем поддержка извне сначала была ничтожна. У кружков «Ховеве-Цион» в России (выше, § 22) было много энтузиазма и мало денег, а у богатых евреев За­пада не было национального интереса к Палестине. Колониям грозил полный упадок. В это время пришел им на помощь один из крупнейших представителей западной плутократии, у которого кроме интересов биржи оказался интерес к родине его далеких предков. Член парижского банкирского дома Ротшильдов, барон Эдмонд спас дело колонизации своими миллионами, и никогда еще ротшильдовские деньги не были употреблены с такой пользой, как в данном случае. Узнав в 1884 г. о критическом положении новых па­лестинских колоний, Эдмонд Ротшильд сначала распорядился выда­вать значительные денежные пособия семьям бедных колонистов, а потом постепенно принял все колонии на свое попечение. Он стал тратить миллионы франков на реорганизацию хозяйства в них: вме­сто не подходящего для местной почвы хлебопашества в поселениях Иудеи, под руководством опытных агрономов, было заведено вино­градарство с целью развить виноделие в стране по французскому об­разцу; в галилейских же колониях, кроме хлебопашества, стали за­ниматься садоводством. Везде строились дома для колонистов и для их общественных учреждений: синагоги, больницы, школы и при­юты. Сами колонисты получали за свой труд определенную плату, по числу членов каждой семьи, и таким образом превратились из са­мостоятельных хозяев в нечто среднее между арендаторами и батра­ками. Всеми колониями заведовала назначенная Ротшильдом адми­нистрация. Однако большие успехи не были в первые годы достиг­нуты в «баронских колониях». Система опеки деморализовала и опе­каемых и опекунов. Назначаемые из Парижа администраторы, боль­шей частью равнодушные к воодушевляющему колонистов нацио­нальному идеалу, обращались с ними как с батраками, нуждающи­мися в строгой дисциплине, вмешивались в их внутреннюю жизнь, карали неугодных им лиц сокращением пособия и даже удалением из колонии. Среди колонистов развились угодничество, с одной сто­роны, и бунтарство — с другой. Наиболее смелые, тяготившиеся за­висимостью, боролись с администрацией и поднимали против нее «восстания», которые подавлялись силою, иногда при помощи ту­рецкой полиции. Хуже всего было то, что понизилась трудовая энер­гия колонистов, так как у них не было того импульса к труду, кото­рый дается сознанием независимости, уверенностью, что они обра­батывают собственную землю и непосредственно пользуются плода­ми своего труда. Не было импульса к основанию новых колоний, и у палестинофилов в России, мечтавших о быстром возрождении Сио­на, опустились руки.