Чтение онлайн

Катастрофы начала 80-х годов застигли передовое еврейское общество врасплох. Еще живы были в интеллигенции впечатления недавней «эпохи реформ»: первые шаги правительства Александ­ра II по пути эмансипации, дружеские призывы русских либералов, светлые надежды на обновленную Россию. На скупые дары власти еврейское общество ответило чрезмерным порывом благодарности и преданности. Молодежь, прошедшая через русскую школу, устреми­лась к культурному слиянию с русским обществом. Ассимиляция, «обрусение» — стали лозунгом дня. Политические идеалы молодой России стали священными заповедями для еврейской интеллигенции. И вдруг тот русский народ, с которым прогрессивные силы еврей­ства начали сближаться, выдвинул из своей среды банды громил и насильников; правительство решительно стало на путь реакции и юдофобии, а русское либеральное общество выразило очень мало сочувствия разгромленной и униженной нации. Громко звучал го­лос враждебной прессы («Новое время», «Русь» и др.), слабо защи­щала евреев пресса либеральная, сдавленная тисками цензуры («Го­лос», «Порядок» и др.). Даже публицисты леворадикальной партии, группировавшиеся вокруг журнала «Отечественные записки», смот­рели на погромы лишь как на дикую форму нормальной экономи­ческой борьбы; всю сложную еврейскую проблему с ее вековым тра­гизмом они вообще трактовали как второстепенный социально-эко­номический вопрос. Только один из русских писателей, сатирик Щедрин-Салтыков, испытал душевное потрясение перед зрелищем новых мук старого народа. Он излил свое чувство в несвойственной ему лирической тираде в статье, написанной летом 1882 г. («Июль­ское веяние»), после завершения первого цикла погромов: «История никогда не начертала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос ев­рейский... Нет более надрывающей сердце повести, чем повесть это­го бесконечного истязания человека человеком». Щедрин был единственный из крупных русских писателей, откликнувшийся на еврейское горе; Тургенев и Толстой молчали, хотя от них ждали слова протеста, между тем как с горячими протестами выступили литературные корифеи Запада — Виктор Гюго, Ренан и многие другие. Холодно отнеслось русское общество к жгучей муке ев­рейства. Болезненно почувствовало эту холодность еврейское об­разованное общество; началась полоса разочарования в идеалах ассимиляции.

Сначала это разочарование прорывалось в грустных жало­бах кающихся ассимиляторов. «Просвещенные еврейские силы, — исповедуется один из них еще в первые месяцы погромов, — отшат­нулись от своей истории, забыли свои традиции, презрели все то, что могло им дать понятие о себе как о членах вечного народа. В ка-

ком плачевном положении очутились эти «сливавшиеся», вчераш­ние проповедники самоотречения! Жизнь потребовала самоопреде­ления; положение меж двух стульев стало теперь невыносимо. Логи­ка события приводит к альтернативе: или открыто объявить себя ренегатом, или же принять на себя долю в страданиях всего народа». Другой представитель еврейской интеллигенции пишет в конце 1881 года редактору русско-еврейского журнала: «Когда подумаю о том, что с нами сделали, как нас учили полюбить Россию и русское слово, как нас заманили и заставили ввести в семейство русский язык и все русское, как наши дети другого языка не знают, кроме русского, и как нас теперь отталкивают и гонят, — то сердце переполняется са­мым едким отчаянием». Даже в рядах еврейской революционной молодежи, где полное слияние с русским пролетариатом казалось не­пререкаемою догмою, послышались голоса кающихся: «В Елисаветграде впервые раздался крик: долой жидов!.. И мы, как народники (русские), думали, что это признак русской революции, что сначала она отразится на евреях, а потом пойдет дальше вглубь и вширь. За­тем начались киевские беспорядки, описание которых нельзя было читать без содрогания, и все-таки мы были убеждены, что наше дело сторона: мы ведь принадлежим к русскому народу, русское общество, русская интеллигенция с нами заодно. Как это смешно, ребячески наивно!» [15] .

Русско-еврейская литература того времени полна такими жало­бами разочарованных интеллигентов. Не всегда это покаянное на­строение приводило к положительным результатам. Одни, сроднив­шиеся с русскою культурою, не нашли уже пути возврата к еврейству и потонули в волне полной ассимиляции; другие, напротив, от полу­ченного удара были отброшены далеко назад и провозгласили ло­зунг «Домой!», в смысле отречения от всяких стремлений к внутрен­ним реформам. В значительной части еврейского общества переме­на настроения вызвала определенный поворот в сторону националь­ной идеологии. Идея борьбы за национальное возрождение в самой России тогда еще не созрела; под впечатлением первых погромов спасение еврейства связывалось, главным образом, с идеей эмигра­ции. Сторонники американской эмиграции не без основания видели в ней начало создания нового, свободного центра диаспоры. В стихо­творении «К сестре Рухаме», написанном после балтского погро­ма, поэт Л. Гордон обращается к «дочери Якова, изнасилованной сыном Хамора» (намек на Бытие, гл. 34, с игрою слов «бен-Хамор» — сын осла), с следующим призывом: «Встань, сестра, пой­дем туда, где свет свободы сияет над всякой плотью, озаряет всякую душу, где дорог всякий, созданный по образу Божию, где человека не унижают за его народность и его Бога. Там не будут тебя грабить негодяи, там не будут над тобою ругаться, Рухама, сестра моя». Не­которые сторонники американской эмиграции мечтали о концент­рации значительных масс в малонаселенных штатах, где впоследствии можно добиться широкой автономии [16] .

Наряду с этой идеей перемещения центров внутри диаспоры, родилась в муках погромной эпохи идея отрицания диаспоры во имя возрождения национального центра в Палестине. Первым идеоло­гом нового «палестинофильства» был М. Л. Лилиенблюм, писа­тель-радикал, раньше выступавший с проповедью реформы иудаиз­ма (том II, § 48). Уже осенью 1881 года появились в «Рассвете» статьи этого писателя, имевшие целью обосновать едва зародившуюся идею колонизации Палестины как задачу общенациональную. Лилиен­блюм доказывал, что причина всех исторических бедствий еврейско­го народа в том, что он во всех странах чужой, инородный эле­мент, в целом не сливающийся с народом-хозяином данной тер­ритории; хозяин терпит своего жильца, пока это ему выгодно, а при малейшем неудобстве стремится выжить его. В средние века нас пре­следовали вследствие религиозного фанатизма, теперь начинают преследовать по мотивам национальным и экономическим, и эта «вторая глава нашей истории будет иметь еще не мало кровавых стра­ниц». Положить конец еврейскому горю может только устранение его причины: нужно перестать быть чужими в разных странах и утвердиться в стране, где мы могли бы быть хозяевами. Такою стра­ною по историческому праву является для нас древняя родина Пале­стина. «Мы должны стремиться к колонизации Палестины так, что­бы в течение одного века евреи могли почти окончательно оставить негостеприимную Европу и переселиться в близкую к ней страну на­ших предков, на которую мы имеем право».

Эти мысли, развитые с тою упрощенною логичностью аргумен­тации, которая многим казалась неотразимою, вполне отвечали тог­дашнему паническому настроению масс, готовившихся к исходу из нового Египта. В эмиграционных кружках, возникших в начале 1882 года, было немало сторонников палестинской колонизации; между «американцами» и «палестинцами» кипели идейные споры. Моло­дой поэт С. Фруг пропел следующий восторженный марш исхода, озаглавив его библейским эпиграфом: «Скажи сынам Израиля — пусть идут!» (Исход XIV, 15):

Этот марш исхода, аккомпанируемый «громом» погромов, вы­ражал настроение всех, мечтавших об «обетованной земле» — на бе­регах ли Иордана или Миссисипи. Родившаяся в грозе и буре идея эмиграции как средства национального возрождения нашла свое­го вдумчивого теоретика в лице врача Леона Пинскера, быв­шего редактора «Сиона» в Одессе, некогда видевшего разрешение еврейской проблемы в ассимиляции (том II, § 47). В изданной за границей анонимной брошюре «Автоэмансипация» Пинскер вы­разил весь тот ужас, который он испытал перед зрелищем матери­ального рабства евреев в России и духовного рабства эмансипи­рованных евреев Запада. Для него еврейский народ в диаспоре не живая нация, а призрак нации, какой-то дух, бродящий по земле и пугающий собою все живые народы. Спасение еврейства в том, что­бы превратить этот призрак и реальность путем возрождения еврей­ского народа на его собственной территории, которая усилиями всей нации и при содействии международном должна быть приобретена где-нибудь в пригодном для того месте, будь то Палестина или Аме­рика. Это и есть путь «самоэмансипации», в отличие от гражданской эмансипации, милостиво даруемой евреям народами-хозяевами и не гарантирующей их от антисемитизма и унизительного положения граждан второго сорта. Еврейский народ может возродиться, если вместо многих убежищ на всей поверхности земного шара он сосре­доточится в одном убежище, политически обеспеченном. Для этой цели должен быть созван общееврейский конгресс, который взял бы на себя финансовую и политическую реализацию дела. Нынешнее поколение должно сделать первый шаг на пути национальной рес­таврации, потомство сделает дальнейшие шаги. Брошюра Пинскера, изданная в Берлине на немецком языке для воздействия на запад­ных евреев, не имела успеха в этой ассимилированной среде, где двад­цатью годами раньше без отклика прозвучал голос Гесса, но в Рос­сии она стала катехизисом палестинофильства. На читателей сильно действовал ее лапидарный стиль, образцами которого могут служить следующие фразы: «Еврейский народ везде присутствует, но ни­где не бывает дома... Для живых народов еврей — мертвец, для туземцев — чужак, для имущих — нищий, для бедных — эксплуа­татор или миллионер, для патриотов — человек без отечества... Наше отечество — чужбина, наша солидарность — всеобщая враж­да к нам, наше оружие — смирение, наша оборона — бегство, наша оригинальность — приспособление, наше будущее — завтрашний день». Исторически все эти утверждения чрезвычайно спорны, как и основная идея Пинскера о нации-призраке, но вылившееся в них глу­бокое отчаяние разочарованного ассимилятора должно было силь­но действовать на взволнованные умы.

В то время, когда «Призыв к соплеменникам» Пинскера еще лежал на типографском станке в Берлине, в России уже последовали отклики на такой же призыв, в более конкретной форме раздав­шийся в рядах пылкой молодежи. Весною 1882 г. в Харькове обра­зовался кружок молодежи, преимущественно студентов, под именем «Билу» (BILU, по инициалам девиза: Bet Jacob lechu unelcha — «род Якова, уйдем!»), поставивший себе целью основать образцовые зем­ледельческие колонии в Палестине и пропагандировать идею коло­низации древней родины. Несколько сот адептов примкнуло к круж­ку «Билу» в разных местах России, но в Палестину переселились ле­том того же года лишь несколько десятков пионеров, о судьбе кото­рых будет рассказано дальше (§ 31). В ближайшее время идея заселе­ния Палестины имела более духовное, чем практическое значение. В годины российских ужасов взоры многих страдальцев обращались на Восток, к маленькой полоске на берегу Средиземного моря, где грезилась новая жизнь на развалинах седой древности. С каждым годом росло палестинское движение, принимая организованные об­щественные формы. В России размножались кружки палестинофи­лов, или «Друзей Сиона» («Ховеве-Цион»). Объединяющий центр их находился в Одессе, где организацией дела занимались идеологи палестинизма Пинскер и Лилиенблюм. В конце 1884 г. делегаты всех кружков собрались на съезд в пограничном прусском городке Каттовице. Был создан фонд «Мазкерет Моше» (в честь английского филантропа Моисея Монтефиоре), куда стекались пожертвования на нужды палестинских колоний. К движению, поднятому интеллиген­тами, примкнули и некоторые представители раввинской ортодок­сии (белостокский раввин Самуил Могилевер и др.), что значитель­но ослабило оппозицию ортодоксальных масс к этому политическо­му движению, в котором благочестивые люди видели конкуренцию традиционному мессианству. Действуя нелегально, палестинофиль­ские кружки в России не могли развить широкую деятельность; у них едва хватало средств на поддержку пары колоний в Иудее. Тогда было решено (на Друскеникском съезде 1887 г.) ходатайствовать перед рус­ским правительством о легализации комитета помощи палестинским колонистам, что было достигнуто позже, в 1890 году. Соединенны­ми усилиями «Друзей Сиона» в России и пионеров колонизации в Палестине был создан ряд земледельческих колоний в Иудее и Гали­лее (см. дальше, § 31).

Рядом с маленьким ручьем палестинской колонизации эмигра­ция в Америку представлялась широким потоком, но это было дви­жение стихийное, неорганизованное. Тут сказались последствия трусливого решения, принятого в Петербурге весною 1882 года съездом делегатов от еврейских общин. Отказавшись от создания цен­трального органа для урегулирования эмиграции, съезд оставил большое массовое движение на произвол стихий, которые неминуе­мо вели к катастрофам. Балтский погром вызвал новую вспышку панической эмиграции. Летом 1882 г. в пограничном галицийском городе Броды опять скопились два десятка тысяч беженцев, не имев­ших средств на переселение в Америку и ждавших помощи от еврей­ских организаций Западной Европы. Учрежденные в главных столи­цах Европы комитеты помощи занялись делом эвакуации Брод от бедствовавшей массы беженцев. В течение лета и осени эта работа была с трудом закончена; большая часть эмигрантов была отправле­на в Соединенные Штаты Северной Америки, остальные же рас­сеялись по разным центрам Западной Европы. В следующий год, когда эпидемия уличных погромов пошла на убыль, сократились и размеры эмиграции (вместо 17 тысяч эмигрантов в 1882 г. было 7 тысяч в 1883 г.); но упрочившиеся затем систематические легаль­ные погромы — сужение «черты оседлости» и другие ограничения — снова усилили эмиграцию, которая с тех пор постепенно возрас­тала: в трехлетие 1884-1886 гг. по 17-15 тысяч ежегодно, в трех­летие 1887-1889 гг. по 28-32 тысячи, а в 1891-1892 г. по 50-60 тысяч (дальше, § 29).

Эмиграция, отнимавшая только часть прироста еврейского на­селения в России, не разрешала, конечно, еврейской проблемы в стра­не исхода. Оставшиеся дома миллионы должны были думать, как бороться с рецидивом средневековья. Вся тяжесть этих забот легла на еврейскую интеллигенцию. Многие из ее представителей, еще на­деявшиеся на скорую перемену политического курса, продолжали борьбу за эмансипацию и культурное обновление в России. Печат­ным органом этих прогрессистов был «Восход», выходивший в Пе­тербурге в форме публицистического еженедельника и научно-лите­ратурного ежемесячника (от 1881 до 1905 г.). После прекращения двух русско-еврейских органов «Рассвета» и «Русского еврея» (вы­ходили в Петербурге между 1879 и 1884 г.), «Восход» в течение многих лет был единственным выразителем мнений прогрессив­ной интеллигенции, стоявшей между ассимиляцией и национализ­мом и постепенно склонявшейся к последнему. Под гнетом рус­ской цензуры журнал боролся против юдофобской реакции в пра­вительстве и обществе и не раз подвергался цензурным карам. Он долго служил цитаделью, где в те черные годы укрепились последние зелоты прогресса. В ежемесячных книжках «Восхода» печаталось все лучшее из того, что могла дать еврейская мысль того времени в об­ласти литературы на русском языке. Здесь появились почти все луч­шие стихотворения Фруга в пору расцвета его таланта, последние повести Леванды и Богрова, характерные для периода поздней асси­миляции социальные романы С. Ярошевского и противополож­ные им по тенденции рассказы Бен-Ами (М. Рабинович), где идеа­лизировался старый хасидский быт. Здесь же помещались много­численные исследования по еврейской истории, особенно в Польше и России [17] . Публицистика «Восхода» еще долго не уступала ста­рых позиций 70-х годов, которую защищали редакторы еженедель­ного издания (Адольф Ландау и д-р Самуил Грузенберг). Одес­ский публицист Менаше Моргулис, сподвижник рано умершего Оршанского (том II, § 48), стремился сочетать прежние идеалы ру­сификации с еврейским «народничеством» («Вопрос еврейской жизни», 1889).

Ближе к самобытной народной интеллигенции была журналис­тика на древнееврейском языке. Газета «Гамелиц» Цедербаума в Петербурге превратилась в орган палестинофилов, хотя в ней при­нимали участие и такие независимые писатели, как поэт Л. Гор­дон, несколько лет (1886-1889) редактировавший газету. «Гацефира» Нахума Соколовав Варшаве дольше сохранила свою бес­партийную позицию и просвещала темную хасидскую массу Польши по части общеевропейской политики. Оба издания превра­тились из еженедельных в ежедневные после смелого опыта д-ра Льва

Кантора (бывшего редактора «Русского еврея»), которому удалось создать ежедневную газету на древнееврейском языке. Эта газета («Ганом», 1886-1888) имела ту заслугу, что расши­рила рамки древнееврейской речи и более приспособила ее к выражению современных политических понятий, при помощи та­ких стилистов, как д-р Лев Каценельсон (Буки-бен-Иогли), Давид Фришман и др. Произведения изящной литературы и научно-исторические статьи помещались в ежегодных сборни­ках («Haassif» и «Knesset Israel», «Pardes» и другие), издававших­ся в Варшаве и Одессе (1885-1896). В это время положена была основа и обновлению литературы на обиходном народном язы­ке, идише. Вокруг петербургского еженедельника «Judisches Volksblatt» (1881-1890) группировались молодые «жаргонисты»; из них Шолом-Алейхем (Соломон Рабинович) и Мардохай Спектор вскоре создали свои собственные периодические из­дания в форме ежегодников («Judische Volksbibliotek» и «Hausfreund», 1889-1895).