Чтение онлайн

Спокойно и методически проводило свою антиеврейскую по­литику центральное правительство в Петербурге, видя в ней одну из важнейших задач государственного управления. На страже священ­ного института «черты оседлости» и прочих ограничительных зако­нов стояли такие верные слуги реакции, как Горемыкин (1896-1899), Сипягин (1899-1902) и Плеве (1902-1904). В «черте оседлости» про­должался процесс сдавливания евреев в полосе городов и местечек с преграждением им доступа в деревни. Со времени издания «Времен­ных правил» 1882 года в Петербурге мечтали о постепенном выми­рании тех еврейских старожилов деревни, которые в силу этих пра­вил были в ней оставлены, и о том счастливом времени, когда рус­ский крестьянин нигде не увидит рядом с собою еврея. Губернаторы и подчиненные им провинциальные власти изобретали все новые способы выживания еврея из деревни и вообще вне городской поло­сы. Они запрещали даже временное жительство на сельских станци­ях железных дорог евреям-хлебопромышленникам, скупающим и экспедирующим зерно из деревень после урожая, чем причиняли вред хлебной торговле. Они часто запрещали еврейским семействам се­литься на летнее время для отдыха в лесных окрестностях городов, если данная дача находилась не на городской земле. Тысячи семейств лишались права отдыхать летом на лоне природы, дышать свежим воздухом леса и поля. Закон был беспощаден и к больным: на курор­ты запретных мест не допускались больные евреи для лечения. Из крымского курорта Ялты изгоняли евреев, находившихся в послед­них градусах чахотки.

Земным адом для бесправных евреев оставался по-прежнему город Киев, искусственно изъятый из «черты оседлости», в гуще ко­торой он стоял. Сверх привилегированных постоянных жителей сюда допускался временный приезд евреев по делам, но полиция зорко следила, чтобы приезжие не засиживались в городе дольше разре­шенного срока. Она периодически устраивала облавы на них, как на бродячих собак. Раз в неделю полиция производила ночью обла­ву в гостиницах и постоялых дворах, задерживала пойманных «бес­правных» и высылала из города на места постоянного жительства, а там их предавали суду за незаконное проживание в Киеве. Ввиду этой тяжелой ночной работы на усиление состава киевской поли­ции была ассигнована ежегодная сумма в 15 тысяч рублей из сумм еврейского коробочного сбора. Таким образом, евреи должны были сами оплачивать труды полицейских агентов, которые их преследовали: приговоренный к повешению должен был платить за веревку. В Сибири власти изобрели такое правило: еврей-купец или ремесленник, приписанный к одному из сибирских городов, может жить только в этом городе. Так как многие жили не в местах своей случайной приписки, а в других, то началось принудительное пере­селение: приписанные к Томску евреи, жившие в Иркутске, высыла­лись целыми партиями в Томск, а навстречу им шли партии выслан­ных из Томска, имевших несчастие числиться в метрических книгах Иркутска. Людей перетасовывали как колоду карт, и такая практика не встречала возражений даже со стороны Сената (1897).

Экономическая разруха была следствием этих гонений. В 1894 г. министр финансов Витте провел закон о казенной монополии тор­говли водкою и другими крепкими напитками. Приспособляясь ко вкусам высших сфер, он доказывал еще Александру III, что эта мо­нополия подорвет в корне «еврейскую эксплуатацию», которая свя­зана преимущественно с шинкарством в городе и деревне. Поэтому монополия вводилась особенно энергично в западных «еврейских» губерниях, и до 1898 года все частные питейные дома уступили здесь место казенным винным лавкам, «монополькам» или «царским ка­бакам». Вследствие этой реформы лишилось заработка несколько десятков тысяч еврейских семейств, кормившихся либо непосред­ственно от винного промысла, либо от связанных с ним занятий — содержания корчем, хлебных складов в деревнях и т. п. С точки зре­ния моральной все лучшие элементы еврейского общества могли бы приветствовать реформу, которая сняла с народа безобразное пятно — шинкарство, наследие старой Польши. Самый трезвый в мире на­род, евреи с радостью уступили бы водочную торговлю имевшим внутреннее влечение к вину русским кабатчикам и чиновникам, если бы существовали более почетные пути заработка. Но, закрыв вин­ный промысел, кормивший около четверти миллиона евреев, прави­тельство не подумало о снятии ограничений, заграждавших им путь к полезным профессиям. Лишившись куска хлеба в сельских корч­мах, жертвы монополии бросились в города, а тут они встречались с той мелкой торговой и ремесленной беднотой, стон которой носил­ся по Неману, Днепру и Висле.

По всеобщей переписи 1897 года евреев в России числилось около 5 200 000. Из них в 15 губерниях «черты оседлости» жило в круглых цифрах 3 600 000, в Царстве Польском 1 300 000, в Вос­точной России 300 000. Около половины всего еврейского населе­ния (49%) жило в городах, около одной трети (33%) в местечках и одна шестая часть (18%) в деревнях. По профессиям еврейское насе­ление распределялось так: из каждых ста человек были заняты в тор­говле приблизительно 37, в промышленности (ремесленники, фаб­риканты, рабочие, служащие) тоже 37, в свободных профессиях 5, в сельском хозяйстве 3, в армии 1, а 17% принадлежали к числу лиц без определенных профессий. Особенностью данной эпохи является уве­личение еврейского фабричного пролетариата, что имело связь с раз­витием фабричной промышленности во время управления министра финансов Витте.

Объезжавший «черту оседлости» в то время русский экономист, профессор Субботин, отмечал устрашающий рост пауперизма среди еврейского населения. С 1894 по 1898 год число нуждающихся се­мейств увеличилось на 27%; число несостоятельных, получавших пособие от общин к празднику Пасхи, доходило в больших городах до 40-50% всего еврейского населения. Многие готовы были занять­ся земледелием, но в деревню новых поселенцев не пускали, запре­щая даже арендовать десятину земли. Пробовали ходатайствовать перед правительством о дозволении покупать небольшие участки земли для личной обработки, но получили отказ. В Минске город­ская управа отказалась продать участок загородной земли еврейско­му филантропу для устройства там учебной фермы. Даже ученикам, окончившим курс в школе еврейской земледельческой фермы близ Одессы, правительство не разрешало покупать клочок земли для ве­дения честной трудовой жизни, к которой они готовились. Такими же способами тормозилось и дело усовершенствования ремесленно­го труда, который стоял на низком техническом уровне. Злостно ме­шали даже делу организации помощи трудящимся. Киевский милли­онер Бродский решил устроить в Киеве ремесленный банк, для ока­зания помощи бедным ремесленникам без различия исповеданий, и пожертвовал на это 120 000 рублей. Когда он представил на утверж­дение устав банка, начальство потребовало, чтобы директор и председатель правления банка были непременно христианами, а среди членов правления мог быть только один еврей. На это на­глое требование Бродский ответил: «Будучи сам евреем, я никоим образом не могу согласиться, чтобы в уставе учреждения, осно­вываемого на жертвуемые мною деньги, были включены ограни­чения для моих единоверцев». И он взял свое предложение назад

(1895). Киев лишился ремесленного банка, пострадали и христиан­ские ремесленники, но зато евреям был причинен материальный вред и нанесено моральное оскорбление, а этого только и нужно было властвующей юдофобии.

От свободных профессий, к которым стремилась лишенная до­ступа к государственной службе еврейская интеллигенция, ее всячес­кими способами отгоняли. Молодых юристов не пускали в адвока­туру на основании закона 1889 года. Министр юстиции никогда не давал разрешения на зачисление в сословие присяжных поверенных еврея, окончившего стаж помощника присяжного поверенного. Вследствие этого численность евреев в адвокатском сословии пони­зилась с 14% до 9%. Притесняли и евреев-врачей. Они вынуждены были заниматься частной практикой, хотя многие по своим способ­ностям могли с пользою занимать академическую или клиническую должность. На государственную службу их не принимали, и даже автономные земства часто отказывались от их услуг, печатая в объяв­лениях о приглашении врачей оговорку: «Кроме евреев».

Железными тисками сдавливалось школьное образование евре­ев. Учебная норма, введенная в 1887 г., хорошо исполняла свою мис­сию избиения младенцев, стучавшихся в двери учебных заведений. В начале 1898 г. пост министра народного просвещения вместо Делянова занял московский профессор Боголепов. Делянов еще иногда смягчал жестокость нормы, но его преемник — профессор, ставший жандармом просвещения, — не знал никакой жалости. В его трех­летнее управление не только не допускались отступления от нормы, но принимались меры к сокращению ее. Было приказано исчислять процент допускаемых в университет евреев не по общему числу еже­годно поступающих студентов, а по каждому факультету в отдель­ности: этим хотели сократить число юношей, поступавших преиму­щественно на медицинский и юридический факультеты, так как про­чие факультеты (историко-филологический и физико-математичес­кой) не обеспечивали еврея соответствующей учительской должнос­тью. Озлобление министерства просвещения против еврейской мо­лодежи официально объяснялось теперь участием некоторой час­ти ее в студенческом революционном движении: «происходившие в конце 90-х годов в высших учебных заведениях беспорядки сви­детельствовали, что виновниками таких беспорядков в значитель­ной мере являлись лица нерусского происхождения» (циркуляр 26 мая 1901 г.). Жертвою студенческих волнений сделался и министр Бого­лепов, пытавшийся усмирить бунтующих студентов отдачею их в солдаты: он пал от выстрела русского террориста Карповича. Его преемник генерал Ванновский (1901-1902), старавшийся успокоить волнующуюся молодежь «сердечным попечением», относился бессер­дечно только к евреям. Ввиду фактического превышения еврейской нормы во всех университетах он приказал временно сократить при­ем евреев, установив для них следующую норму: 2% для столиц (вме­сто прежних 3%), 3% для университетов вне «черты оседлости» (вме­сто 5%), 7% для «черты» (вместо 10%). Были усилены ограничения при приеме в гимназии, реальные и коммерческие училища, и тыся­чи детей оставались ежегодно за порогом школы. Несчастные дети готовились дома к вступительному экзамену и выдерживали его отлично, но им говорили: вы поступить не можете, для вас вакан­сии нет, в то время как хуже выдержавшие экзамен русские дети охотно принимались. Характерно, что в деле избиения младенцев школьного возраста в России соблюдалось фараоновское прави­ло: «всякого мальчика топите, а девочку оставляйте в живых». В жен­ские гимназии еврейские девочки допускались по закону без огра­ничений, и только на практике юдофобское начальство затрудняло прием их. Очевидно, мужское образование, дававшее возможность евреям конкурировать с христианами в области свободных про­фессий, больше беспокоило законодателей, чем салонное женское образование.

Еврейская молодежь, оставшаяся за дверьми школы, не могла, конечно, питать добрые чувства к режиму, коверкавшему ее жизнь. Раздраженные «экстерны», из года в год сдававшие вступительные экзамены в разные классы гимназии и не принятые туда, таили в душе ненависть к российскому деспотизму. Огромная рать юношей и де­вушек, не попавших в высшую школу, наполняли университеты и специальные высшие школы за границей — в Германии, Швейца­рии, Франции, Бельгии и Италии. Значительная часть этой молоде­жи возвращалась потом на родину достаточно подготовленною в участию в революции. Этого добилось своими жестокостями прави­тельство, которое смысл своего существования видело в борьбе с ре­волюционными идеями.

Неизбежным следствием юдофобской политики правительства и бессовестной травли евреев в реакционной прессе было погромное настроение в низах русского народа. Видя это непрерывное третиро­вание евреев как преступников, лишенных «прав состояния», видя «облавы» на незаконно проживающих, издевательства над еврей­скими детьми школьного возраста, русское население проникалось убеждением, что искоренение еврейства — дело высокопатриотичес­кое, приятное царю и властям. В связи с обычными экономическими и национальными столкновениями такие представления должны были вылиться в погромные действия. В конце 90-х годов на юге Рос­сии снова мелькнула зловещая тень 1881 года. 18 и 19 февраля 1897 г. в м. Шполе (Киевской губернии) произошел погром, описанный в официозной газете «Новое время» так: «В три часа пополудни гро­мадная толпа крестьян нахлынула в наше местечко и разгромила в пух и прах магазины, дома и товарные склады, исключительно при­надлежащие евреям. Множество богатых магазинов, мелких лавочек и сотни домов опустошены толпою. Шпола, славившаяся своей цве­тущей торговлей в благоустройством, представляет теперь картину опустошенного неприятелем города. Беспорядки были несомненно подготовлены заранее. Местные евреи знали о предстоящей беде за четыре дня и говорили об этом становому приставу, который, одна­ко, успокоил их, говоря, что ничего не будет». Спустя два месяца (16— 17 апреля) такой же погром произошел в местечке Кантакузенке, Херсонской губернии. В обоих городках появились губернаторы с отрядами войска уже по окончании буйства, арестовали многих, предали суду. Суд по обоим делам приговорил свыше 60 человек к тюремному заключению от 8 до 14 месяцев. Один из осужденных, украинский мужик, выразил свое недоумение по этому поводу в следующих словах: «Казали, що можно бить жидив, алы же воно брехня».

Большой «пасхальный» погром, длившийся три дня (19-21 ап­реля 1899), был допущен в портовом южном городе Николаеве. Тол­пы буянов в несколько тысяч человек громили еврейские магазины и квартиры, уничтожали и грабили имущество, а полиция и казаки оказывались «бессильными». На третий день из окрестных дере­вень двинулась в город десятитысячная толпа крестьян на теле­гах, чтобы увезти награбленное имущество, но она опоздала: ка­закам и солдатам был дан приказ прекратить патриотический спек­такль и разогнать участников. Раздраженные крестьяне, возвра­щавшиеся домой с пустыми телегами, разрушили за городом ев­рейское кладбище, а затем рассеялись по уезду и устроили погромы в селениях. В еврейской земледельческой колонии Нагартав были разрушены и разграблены все дворы и уничтожены сельскохозяй­ственные орудия. Русский крестьянин разорял еврейского. В сосед­них колониях физически сильные евреи отогнали злодеев. На этот раз из Петербурга получился приказ приостановить погромное дви­жение. В то время открывалась международная конференция в Гааге (18 мая н. ст.), созванная по почину русского царя для обсуждения вопроса о сокращении вооружений. Естественно было подумать при этом о разоружении погромных банд во владениях царя, надевшего маску миротворца.

Для полноты картины недоставало еще ритуального процесса, и он явился. То было дело Блондеса в Вильне. Польская служанка в парикмахерской Давида Блондеса, ставшая орудием в руках суе­верных и злонамеренных людей, выбежала в одну мартовскую ночь 1900 года на улицу с криками, что хозяин причинил ей рану с целью выцедить кровь. Сбежавшиеся христиане, увидев царапины на шее и руке служанки, избили Блондеса. Мнимого преступника заключили в тюрьму, и следственная власть долго доискивалась нитей преступ­ления. Суд в первой инстанции признал наличность поранения, ос­тавив в стороне ритуальный мотив, и приговорил Блондеса к тюрем­ному заключению. Защитник Блондеса (известный адвокат Оскар Грузенберг) подал кассационную жалобу с целью рассеять ту­ман ритуальной легенды, окружавший это дело, и добился успеха: Сенат вернул дело для нового рассмотрения в Виленский окруж­ной суд, который, выслушав ученых экспертов и блестящие речи защиты, вынес Блондесу оправдательный приговор (февраль 1902). Узник был освобожден, и кошмар «ритуальной дрейфусиады» на время рассеялся.