Чтение онлайн

Еврейское рабочее движение возникло в конце 80-х годов в Литве (Вильна, Минск), среди рабочих, занятых преимущественно в кус­тарных ремесленных мастерских. Вскоре оно распространилось в растущих фабричных центрах Литвы и Польши (Белосток, Сморгонь, Варшава, Лодзь). Сначала нелегальные рабочие кружки ставили себе только профессиональные цели (профессиональные рабочие союзы в то время еще не разрешались законом): они имели свои «стачечные кассы» и часто путем стачек добивались увеличения заработной пла­ты или сокращения рабочего дня в мастерских и торговых заведени­ях. Но результаты этой экономической борьбы были в общем незна­чительны, так как в «черте оседлости» преобладали мелкие ремес­ленные и торговые заведения, где и хозяева и работники (подмасте­рья, приказчики) были пролетариями по своему социальному поло­жению. И тех и других давил политический режим: гражданское бес­правие, ограничения в выборе местожительства и занятий. Скоро вы­яснилось, что нельзя отделить экономическую борьбу от политичес­кой, от борьбы против самодержавного режима, и с середины девя­ностых годов рабочие кружки получают все более революционную окраску.

Это социально-освободительное движение должно было слу­жить необходимым дополнением к национально-освободительному, но узкопартийные тенденции мешали их взаимодействию. Классо­вый принцип по догме марксизма противопоставлялся националь­ному. Интеллигентные вожди рабочих масс старались привить им революционный социализм в космополитической форме. Рабочим внушали недоверие к национальной интеллигенции, как «буржуаз­ной». Им твердили, что и «всякая интеллигенция — классовая», что «всякая идея, увлекающая в данное время ту или другую группу ин­теллигенции, создалась на почве материальных потребностей дан­ного класса». Потомкам народа, пережившего тридцативековую эво­люцию идей, среди которых был и этический социализм пророков, внушали убеждение, что «история движется только борьбою клас­сов» и что «разрушение идеализма должно идти рядом с разрушени­ем аристократизма» [22] . Отрицая вообще национальный принцип, эти проповедники марксизма признавали, однако, необходимость созда­ния отдельной организации еврейских рабочих, по причинам куль­турным и политическим: среди еврейского пролетариата можно вес­ти успешную пропаганду лишь на его родном языке, на идише, и, кроме того, нужно выставлять для него особые политические требо­вания, как, например, отмену специальных правовых ограничений, которые делают рабочего-еврея жалким парнем даже среди его хри­стианских товарищей. Было поэтому решено объединить все еврейс­кие рабочие кружки в особую организацию под именем «Allgemeiner judischer Arbeiter-Bund in Russland und Polen».

В сентябре 1897 года, спустя месяц после первого Базельского конгресса сионистов, состоялась в Вильне первая конференция ев­рейского рабочего союза, ставшего известным под сокращенным именем «Бунд». Маленькой группе делегатов пришлось совещаться тайно, так как русская полиция, зная о переходе еврейских социали­стов к революционной борьбе, жестоко преследовала такие «опас­ные» собрания. Были организованы тайный центральный комитет «Бунда» в России и бюро пропаганды за границей, в тогдашнем гнезде русских революционеров Женеве. Первый издавал на на­родном языке журнал «Арбейтерштимме», а второй — «Идишер арбейтер». В 1898 г. Бунд вошел в состав учрежденной тогда Россий­ской социал-демократической рабочей партии на правах автоном­ной группы, действующей самостоятельно только в вопросах, касаю­щихся еврейского пролетариата. Среди вождей российской партии также занимали видное место еврейские социал-демократы, стояв­шие на точке зрения строгого интернационализма и ассимиляции, и представители Бунда являлись для них «националистами». А между тем Бунд на первых порах не имел национальной программы, и толь­ко на следующих партийных съездах он пытался установить такую программу, стараясь примирить ее с ортодоксальным марксизмом. Сначала преобладала тенденция ограничить национальный элемент в программе только употреблением еврейского народного языка, как орудия пропаганды. На третьем съезде Бунда (в Ковне, 1899 г.) было отвергнуто предложение добиваться национальных прав наряду с гражданскими, чтобы не отвлечь внимания пролетариата от классо­вых интересов в сторону общенародных. Горячие прения по этому вопросу произошли на четвертой конференции Бунда (1901 г., в Бе­лостоке). Тут была принята следующая резолюция с характерной оговоркой: «Съезд признает, что понятие «национальность» приме­нимо и к еврейскому народу. Считая, однако, преждевременным вы­ставление при нынешних условиях требования национальной авто­номии для евреев, съезд находит в настоящее время достаточным бороться за отмену всех исключительных законов против евреев, протестовать против проявлений угнетения еврейской национально­сти, избегая раздувания национального чувства, могущего лишь за­туманить классовое самосознание пролетариата и ведущего к шови­низму».

На том же съезде Бунд принял резолюцию о своих отношениях к общероссийской партии: «Представляя себе Российскую социал-демократическую рабочую партию как федеративное соединение со­циал-демократических партий всех наций, населяющих Российское государство, съезд постановил, чтобы Бунд, как представитель ев­рейского пролетариата, вступил в нее как федеративная часть». Это решение, как и само признание еврейской национальности, вызвало крайнее недовольство среди вождей российской партии, которых ее ассимилированные еврейские члены уверяли, что нет никакой «ев­рейской нации». В партийном органе «Искра» шла бесконечная по­лемика по поводу «сепаратизма» Бунда. Глава левого крыла партии Ленин, впоследствии знаменитый диктатор, выступил с резкой ста­тьей против федеративных притязаний еврейских социалистов. «Со­вершенно несостоятельная идея об особом еврейском народе, — пи­сал он, — реакционна по своему политическому значению. Во всей Европе падение средневековья и развитие политической свободы шли рука об руку с политической эмансипацией евреев, с переходом их от жаргона к языку того народа, среди которого они живут, и вообще несомненным прогрессом ассимиляции их с окружающим населени­ем... Еврейский вопрос стоит именно так: ассимиляция или обособ­ленность. Идея еврейской национальности противоречит интересам еврейского пролетариата». Столь же усердно полемизировал с Бун­дом во имя пролетарской ассимиляции Ю. Мартов (Цедербаум). Эта полемика велась накануне исторического съезда в Лондоне (летом 1903 г.), на котором Российская социал-демократическая партия рас­кололась на большевиков и меньшевиков. Характерно, что наибо­лее видные еврейские социалисты остались в группе меньшевиков (лидеры ее Мартов, Дан-Гурвич и Троцкий-Бронштейн, лишь позже перешедший к большевикам), между тем как возглавленная Лениным группа большевиков имела в своих рядах лишь немногих и второсте­пенных еврейских членов.

На этом же съезде российской партии произошел раскол между нею и автономною группою Бунда. Подавляющим большинством голосов съезд отверг предложение о национально-федеративной орга­низации партии и о широкой автономии Бунда; вследствие этого бундовские делегаты ушли из съезда и Бунд вышел из состава Рос­сийской социал-демократической партии. Еврейские рабочие «чер­ты оседлости» и ее близкие к народу вожди остались в Бунде как са­мостоятельной организации, а ассимилированная интеллигенция предпочла числиться в российской партии. События следующих го­дов — политические погромы, с одной стороны, и революция 1905 года с другой — заставили Бунд вернуться в общую партию (1906), но вместе с тем ему пришлось определить свою национальную про­грамму: в 1905 году, когда все еврейские партии выставили требова­ние национальных прав, Бунд принял решение о требовании ограни­ченной «национально-культурной автономии» только в смысле при­знания прав еврейского народного языка в школе и в публичных уч­реждениях.

Таким образом, постепенно национализировалась и та идеоло­гия, которая по марксистской догме была враждебна национально­му принципу. Это объяснялось новыми веяниями среди западной социал-демократии, особенно в Австрии. Конгресс австрийских со­циал-демократов в Брюнне (1899), стремясь развязать узел националь­ного вопроса в пестрой монархии, признал вполне законными авто­номистские стремления национальных меньшинств, рассеянных сре­ди территориальных наций. Австрийский социалист Шпрингер (Рен­нер) развил свою теорию «персональной автономии» для таких экс­территориальных народностей, сводящейся, в сущности, к тому типу общинного самоуправления, который давно установился в еврейс­кой диаспоре. Это общее стремление сочетать социализм с нацио­нально-освободительным движением нашло живой отклик среди си­онистов и автономистов. Между 1901 и 1905 годами возникли три таких идейных направления в различных кружках, постепенно фор­мировавшихся в партии или фракции: 1) «Поалэ-Цион» (Рабочие Си­она), мечтавшие об идеальном сочетании национализма и социализ­ма в строящейся свободной Палестине и считавшие культурную ра­боту в голусе лишь временной задачей на пути к этому высшему иде­алу; наиболее последовательным из их теоретиков был молодой Бер Борохов из Екатеринослава; 2) «Сионисты-социалисты», которые сначала выработали очень радикальную теорию: истинный социа­лизм среди евреев может быть осуществлен только на особой нацио­нальной территории, ибо в диаспоре еврейские массы, вытесняемые из крупной индустрии, не могут «пролетаризоваться» и вести пра­вильную классовую борьбу; 3) группа «Возрождения», которая ото­двигала на дальний план идеал территориализма и считала ближай­шей задачей борьбу за максимум национальной автономии в диас­поре. Эта последняя группа организовалась после революции 1905 года в Еврейскую социалистическую партию; члены ее назывались также «сеймистами», так как в их программе национальной автоно­мии был пункт о еврейском сейме, как центральном органе самоуп­равления общин. Главным идеологом этой группы был талантли­вый публицист Хаим Житловский, писавший преимуществен­но на народном языке и имевший наибольшие заслуги в деле про­паганды еврейской национальной идеи в социалистических кру­гах [23] . Всем этим группам или просто идейным направлениям предстояли еще различные превращения под влиянием переворо­тов первых десятилетий XX века, как будет изложено в следую­щих главах.

С национально-политическим движением был связан литератур­ный ренессанс, давший особенно богатые плоды в России. Если в середине XIX века такой ренессанс был вызван просветительным движением «гаскалы», то к концу века направляющей силой в ли­тературе стала идея национального возрождения. Новый путь шел теперь от гуманизации к национализации, или, точнее, к синтезу обеих. Этот процесс, начавшийся еще в 80-х годах (выше, § 22), созрел к концу следующего десятилетия. Сближение интеллиген­ции с народом сказалось прежде всего в том, что литература на обоих еврейских языках, иврите и идише, европеизировалась, а ли­тература на русском языке национализировалась по своему духу. Совершенствовались и формы обоих еврейских языков, и усили­валось оригинальное творчество как в поэзии, так и в идеологи­ческой публицистике.

Оживилась прежде всего периодическая печать. К началу 90-х годов прежние еженедельники на древнееврейском языке преобразо­вались в ежедневные политические газеты европейского типа («Гамелиц» в Петербурге и «Гацефира» в Варшаве). Через несколько лет научно-литературные сборники, выходившие раз в год, уступают место более живому, откликавшемуся на вопросы дня, ежемесячно­му журналу «Гашилоах», выходившему с 1896 года под редакцией Ахад-Гаама в Одессе (с 1903 года редактировался И. Клаузнером). Этот журнал имел большое влияние на миросозерцание молодежи на рубеже двух веков. Литература на народном языке, прежде скромно ютившаяся в ежегодниках, получила свой живой еженедель­ный орган («Der Jud» в Варшаве, 1899-1902) и наконец свою пер­вую ежедневную газету («Der Fraid» в Петербурге, с 1903 года), за которою последовал ряд новых бойких газет в Варшаве и других цен­трах «черты оседлости». Прежний боевой орган эмансипации «Вос­ход» (еженедельник и ежемесячник) все более приближался к нацио­нальному направлению, а другой петербургский еженедельник на рус­ском языке «Будущность» (1899-1903) — к сионизму. Но гегемония явно переходила от этой интеллигентской литературы к той, кото­рая непосредственно влияла на массового читателя при помощи древ­него книжного языка и живой народной речи.

В идейной публицистике царил тогда Ахад-Гаам, система кото­рого изложена выше (§ 36). Он чутко откликался на волнующие воп­росы дня и на вечные проблемы иудаизма, или, точнее, — связывал те и другие в одно органическое целое, в цепь эволюции. Эти откли­ки, собранные в трех томах его книги «На перекрестке дорог» («Al paraschat derachim», 1895 -1904), находили путь к уму и сердцу того читателя, который стоял на распутье и не знал, куда идти: по пути прежнего одностороннего «просвещения» или нового синтеза гума­низма и национализма. В журналистике первое место занимал редак­тор варшавской «Гацефира» Нахум Соколов, примкнувший пос­ле некоторых колебаний к политическому сионизму. Целое поко­ление читателей в глухих местах Польши и Литвы воспиталось на его статьях, где европейское и еврейское сочеталось в удивитель­ной гармонии. В литературной критике представителем модерниз­ма был Давид Фришман (1864-1922), который в своих крити­ческих отзывах преподавал еврейскому читателю правила эстети­ки («Tohu wa’bohu», Варшава, 1885: «Michtavim al dvar ha’safrut», 1898). В переводных и оригинальных рассказах и поэмах Фриш­ман также много сделал для усовершенствования нового стиля древнего языка. Особняком стоит в еврейской литературе Миха-Иосиф Бердичевский (1865-1921). Его жизненный путь от родины Бешта в Подолии до Бреславля и Берлина вызвал в его душе кризис, подобный пережитому Соломоном Маймоном. Уче­ние Ницше вызвало в бывшем хасиде и талмудисте бунт человека против еврея, индивида против коллектива. Бердичевский возму­щался гипертрофией духовности, книжности в еврейской культу­ре и страстно полемизировал против «духовного сионизма» Ахад-Гаама. В своих исканиях он нашел какой-то мост между ницшеан­ством и мистицизмом. В своих рассказах из хасидского быта он с тоскою рисует примитивную цельность хасидской психики, как контраст к душевной разорванности современного интеллигента [24] . В последние годы жизни Бердичевский нашел успокоение в волшеб­ном царстве Агады, Мидраша и старой мистической литературы. Он подверг их легенды поэтической обработке и преподнес их читаю­щей по-немецки публике под псевдонимом Бин-Горион («Die Sagen der Juden», «Der Born Judas», 1913-1916).

Литературный ренессанс в полном смысле этого слова проявился в области чистой поэзии на древнем национальном языке. И язык, обновленный фалангой поэтов XIX века, и самое содержание воз­рожденной еврейской поэзии достигли высшего совершенства в твор­честве Хаима-Нахмана Бялика (1873-1934). Уроженец малень­кого местечка Волыни, прошедший суровую школу бедности в доме родных и строгую талмудическую школу в бет-гамидраше, Бялик дошел до вершин раввинской науки в прославленной воложинской иешиве, но скоро свернул на обычный путь «гаскалы». Здесь он попал в полосу идей Ахад-Гаама, увлекавших иешиботскую молодежь в начале 90-х годов. В области поэзии на юношу имели влияние, между прочим, стихотворения Фруга. Но Бялику сужде­но было превзойти своего писавшего по-русски предшественника и по национальной форме, и по содержанию своего творчества. Фруговская песнь скорби о гонимом народе превратилась у него в песнь гнева и печали о народе, внутренне порабощенном, неспо­собном откликнуться на боевой призыв освобождения. До перво­го Базельского конгресса поэт-сионист разразился следующей филиппикой:

Но после конгресса сионистов поэт с умилением приветствует «Званых в Сионе» в стихотворении, полном надежд и веры в нацио­нальное обновление. В призыве к возрождению Сиона видел «чудо» и старший поэт скорби Фруг, переживший уже разочарование пре­жнего палестинофильства. «Народ мессии ждет, — писал Фруг по поводу Базельского конгресса (стихотворение «Чудо» в «Сионидах»):