Чтение онлайн

Скоро, однако, душу старшего поэта стали одолевать сомнения. В своем символе сионской веры («Credo») Фруг молился с тоской, надеждой и тревогой о том, чтобы не повторилась обычная в еврей­ской истории трагедия псевдомессианства:

Бялик поднимается до вершин творчества, когда воспевает героизм духа старого еврейства. Самые вдохновенные строфы, вол­нующе скрытой в них святой тоской, относятся к тихой обители духа — старому бет-гамидрашу, где в иешиве, среди фолиантов Талмуда, протекала ранняя юность поэта (1898):

В стихотворении «На пороге бет-гамидраша» поэт, измученный житейскою борьбою, опять ищет спасения у этого заветного порога, в храме своей юности, в старом пустеющем гнезде, покидаемом мо­лодыми птенцами. Он плачет и о разрушении своей души, и о разва­ле этого «убежища вечного народа, сени мощного духа», откуда те­перь разбегается молодежь к чужим порогам, блуждая, отталкивае­мая враждебною средою или — что еще хуже — поглощаемая ею и погибающая для нации. В поэме «Подвижник науки» («Hamatmid», 1895 г.) изображен отживающий тип иешиботника, который днем и ночью сидит над фолиантами Талмуда и в заунывном напеве древне­го текста изливает всю тоску души, не знавшей любви, юных поры­вов, радостей жизни:

Личность гибнет в этом подвиге назарея древней науки, но ведь нация спасалась такими подвижниками. Создаст ли новая жизнь та­ких рыцарей духа? Поэт не уверен в этом, как будто не сознавая, что он сам и ему подобные носители старого духа под новой оболочкой творят тот синтез старого и нового еврейства, в котором заключает­ся тайна национального возрождения. Позже, с момента кишиневс­кого погрома (1903), дух поэта вновь омрачается, и в его песнях зву­чат зловещие ноты Кассандры.

В отличие от этого певца национальной скорби, поэт-индиви­дуалист Саул Черниховский (род. в Крыму в 1875 г.) вносит в свое творчество жизнерадостные мотивы. Он преклоняется перед ста­туей Аполлона («Lenochach pessel Apollo») и приносит греческому богу покаянную молитву иудея, отрицавшего внешнюю красоту и земные радости. Он считает себя вольным эллином среди ригорис­тов старого еврейства. Эротическая лирика и идиллия еврейского сельского быта составляют главное содержание поэзии Черниховского. По мастерству стиха он занимает место рядом с Бяликом: его переводу поэмы Лонгфелло «Гайавата» мог бы позавидовать любой переводчик, оперирующий богатыми средствами современного ев­ропейского языка.

Древнееврейский язык все более обновляется в произведениях стихотворцев и прозаиков, группирующихся большею частью вок­руг ежемесячника «Гашилоах». Но в области романа и новеллы геб­раисты имеют сильных соперников в лице пишущих на идише, кото­рым гораздо легче воспроизводить картины народной жизни на ее обиходном языке. Здесь ветеран народной литературы, Менделе Мохер-Сфорим (С. Абрамович), развернул всю мощь своего та­ланта в одесский период своей жизни (1881-1917). Его повесть «Вол­шебное кольцо» («Wunschfmgerl») представляет собою классическую картину еврейской жизни в царствование Николая I и в следующую эпоху просвещения. Автор писал ее одновременно на народном и древнем языке («Beemek ha’bacha», в журнале «Гашилоах» с 1896 г.), выбиваясь из теснин библейской речи путем расширения ее терми­нами и оборотами из позднейшей литературы. К этой эпопее про­шлого примыкает большая автобиографическая повесть «Schlojmo reb-Chaims», в которой сочетание эпоса и лирики производит чару­ющее впечатление. В серии рассказов, рисующих общественный хаос новейшей эпохи погромов и эмиграционного движения («Bijemei ha’raasch», «Bijeschiba schei mata» etc.) преобладают юмор или иро­ния стороннего наблюдателя, ибо сам художник, деятель эпохи «гаскалы», не нашел своего пути среди нового поколения, устремивше­гося в национальном направлении, к сионизму и родственным ему течениям.

Полувековая творческая работа стяжала Абрамовичу титул де­душки еврейской литературы («Der Seide»). Он мог видеть уже успех своих литературных детей и внуков, выдвинувшихся в народной ли­тературе. Даровитый юморист Шолом-Алейхем (Соломон Раби­нович, 1859-1916) огласил своим громким смехом юдоль плача «чер­ты оседлости». Сначала он пробовал свои силы в области психоло­гического романа («Стемпеню», «Иосель Соловей», 1889-1890), же­лая создать противовес сенсационным лубочным романам Шомера-Шайкевича и других «жаргонных» сочинителей, но скоро он нашел свой настоящий путь — бытописателя-юмориста. В коротких очер­ках, сцепляющихся в большие серии под именем главного героя-рас­сказчика («Менахем-Мендель», «Тевье дер-Милхикер», 1903-1905), он изображает простодушные типы обитателей Мазеповки и Касриловки — типичных местечек «черты», какими они являются в своих бедных патриархальных гнездах и в больших городах, куда попа­дают иные из них в поисках куска хлеба. Наивный, веселый бед­няк, оценивающий все мировые явления с высоты своего муравей­ника или с добродушным смехом повествующий о своих злоклю­чениях, — таков излюбленный герой Шолом-Алейхема. «Малень­кие люди с маленькими понятиями» («Kleine Menschelech mit kleine hassogois»), трагикомические фигуры гетто в образе торгового посредника, вечного искателя коммерческих предприятий Мена­хем-Менделя, или «смеющегося философа» Тевии Молочника — все они характеризуют перелом в старом быту, совершившийся под влиянием хозяйственных и культурных перемен конца XIX века.

Наиболее вдумчивый народный писатель того времени, варша­вянин Леон Перец (1851-1915), писал свои первые рассказы и по­эмы в духе эпохи просвещения. Он воспроизводит типы темных лю­дей Польши, завороженных гипнозом хасидизма, бездельников-«бат-ланим», набрасывающих всю тяжесть семейных забот на своих более практичных жен, вскрывает социальные недуги — эксплуатацию ра­бочих хозяевами и жуткую картину голодающих масс рядом с не­многими сытыми («Erzahlungen und Bilder», «Reisebilder», 1890-1900). Но постепенно он переходит от социальных явлений к психологи­ческим проблемам, от реализма и сатиры к символизму и той хасид­ской романтике, которую раньше обличал. Он находит здесь под мистическою оболочкою следы глубокого миросозерцания и созда­ет свой культ цадика — цельной гармоничной натуры, стоящей над обыденной жизнью и поэтому обаятельной для всех, желающих очи­ститься от житейской тины. «Народные рассказы» Переца («Volkstumliche Geschiten», 1909) представляют собою поэтическую переработку хасидских легенд, которыми еще насыщена атмосфера еврейской Польши. Если реалист Шолом-Алейхем рисует с добро­душным юмором внешний быт еврейского городка с его «маленьки­ми понятиями», то обратившийся в символиста Перец поэтически освещает самую душу народную, проявляющуюся в наивном миро­понимании этих мистиков. Под конец своей жизни он совершенно углубляется в отвлеченный символизм.

Более непосредственно, чем юморист и символист, постиг эпи­ческую красоту патриархального быта младший их современник Шолом Аш (род. в Кутно, Варшавской губернии, в 1881 г.). Его повесть «Городок» («А Stadtel», 1904), названная «поэмою», но напи­санная обыкновенною прозою, воспроизводит жизнь типичного ев­рейского местечка Польши в спокойном идиллическом тоне, как изоб­ражен домашний быт греков у Гомера или старонемецкий быт в «Гер­мане и Доротее» Гете. Здесь нет ни юмора, ни критики, ни символи­ки, а есть непосредственное чутье старого, крепкого уклада жизни, еще не тронутого бурею времени в глухих уголках еврейской Польши. От этого эпоса Аш перешел к драме и новелле, но эта деятельность его развилась уже после революции 1905 года.

Медленнее совершается развитие стихотворной поэзии на жи­вом языке народа, занявшем столь видное место в беллетристичес­кой прозе. В этой области пробовал свои силы Фруг. Первые его стихи на идише носят еще юмористический фельетонный характер, так как поэт сначала относился свысока к народному просторечию, но поз­же он более привязывается к своей «жаргонной» музе, и порою со­держание его народных стихотворений возвышается до лирического пафоса лучших его произведений на русском языке. Вначале своей литературной деятельности писал стихи на народном языке и Перец, но лирика его составляла перепевы из Гейне, а бытовые поэмы были заслонены более талантливыми прозаическими произведениями этого писателя.

Некоторое оживление замечалось и в научной литературе. К кон­цу века усиливается работа, составляющая продолжение деятельнос­ти западных творцов еврейской науки. С 90-х годов систематически разрабатывается история евреев в Польше и России. Появляется ряд исследований и монографий по еврейской истории, преимуществен­но на русском языке (в петербургском ежемесячнике «Восход» и др.). По сравнению с произведениями западной «науки иудаизма» еврей­ская историография в России сделала шаг вперед: она рассматривает еврейскую историю не только как историю иудаизма, а под аспек­том социологическим, как историю живого народа, который творил свою социальную и духовную жизнь на всех этапах Востока и Запада на протяжении тысячелетий, подчиняясь законам эволюции всего человечества.