Чтение онлайн

Наступил достопамятный октябрь 1905 года. Началась желез­нодорожная забастовка, а затем в промышленных центрах остано­вилось все производство. Столкновения революционеров с войска­ми и полицией участились. В Петербурге раздался грубый окрик шефа полиции Трепова: «патронов не жалеть», но расстрелять всю армию революционеров оказалось невозможным. В последнюю минуту са­модержавие дрогнуло перед натиском народа и уступило. 17 (30) ок­тября 1905 года вышел царский манифест, обещавший народу все гражданские свободы (неприкосновенность личности, свободу сло­ва, печати, собраний и союзов) и законодательную Думу с более демократическим избирательным правом. О равенстве граждан всех национальностей в манифесте ничего не говорилось. Однако и в этой неопределенной форме манифест произвел огромное впечатление. Везде начались торжественные манифестации по случаю превраще­ния страны деспотизма в конституционное государство, и в этих тор­жествах деятельное участие принимали евреи. Но тут же на ликую­щий освобожденный народ набросились заговорщики контрреволю­ции. Как будто по данному сигналу, повсюду выступили черные сот­ни, банды погромщиков под именем «патриотов», и началась страш­ная кровавая оргия, длившаяся целую неделю (18-25 октября, 1-7 ноября н. с.). Главными жертвами этой долгой Варфоломеевой ночи были евреи. В течение одной недели были произведены около 50 кро­вавых погромов в разных городах (Одесса, Киев, Кишинев, Калараш, Симферополь, Ромны, Кременчуг, Чернигов, Николаев, Екатеринослав, Каменец-Подольск, Елисаветград и др.) и до 600 меньших эксцессов на всем пространстве «черты оседлости» и в некоторых пунктах вне «черты».

Всех поражали строгая планомерность и однообразие в испол­нении кровавого дела. Обыкновенно наблюдалась такая картина: по поводу октябрьского манифеста прогрессивная часть общества уст­раивает по улицам шествие с соответствующими эмблемами и реча­ми, часто с красными флагами и лозунгами левых партий; одновре­менно из разных углов выходят участники «патриотической мани­фестации», большею частью люди из подонков общества, сыщики, переодетые полицейские, с портретом царя под национальным фла­гом, с пением царского гимна и криками: «Ура, бей жидов; жиды сво­боды захотели, против царя нашего идут, чтобы своего посадить на его место!» Этих манифестантов-«патриотов» сопровождают поли­ция и солдаты. Как только евреи пытались обороняться, войска стре­ляли в них. Это давало возможность громилам спокойно, методи­чески совершать свое дело избиения и разрушения, переходя из дома в дом, с одной улицы на другую. В столице юга Одессе погром про­должался четыре дня. Проявленный здесь героизм еврейской само­обороны, достаточный для отражения громил, оказался бессильным против оружия полиции и солдат. Свыше 300 убитых, тысячи ране­ных или изувеченных, 140 вдов, 600 сирот, больше 40 000 материаль­но разоренных — таков был итог сражения, данного евреям в Одес­се. Приблизительно по такому же плану совершались погромы в де­сятках других городов, с некоторыми вариациями в отдельных мес­тах (в Нежине, например, погромщики заставили еврейскую общину с ее раввином, под угрозою смерти, привести публичную присягу в верности царю). В сотнях же городов, местечек и сел погромы огра­ничивались разрушением и грабежом имущества. Даже в некоторых городах вне «черты оседлости» были разгромлены небольшие еврей­ские общины (Саратов, Воронеж и др.). Здесь подвиги черных сотен были направлены против русской интеллигенции и студенческой молодежи, но число погромов и их жертв было значительно меньше, чем в «черте оседлости».

Жестокая контрреволюция, разразившаяся в самый момент объявления октябрьского манифеста, толкала революцию к крайно­стям террора и анархии. Все были глубоко возмущены предательс­кою политикою Николая II, который одной рукою подал сигнал при­мирения с либеральным обществом, а другою воткнул ему нож в спи­ну. Не только левые, но и умеренные демократические партии не ве­рили в исполнение царских обещаний. Начался хаос. Политичес­кие забастовки и рабочие стачки, в том числе и организованные еврейским Бундом, приняли анархический характер; разгорелось крестьянское аграрное движение с разгромом помещичьих усадеб; в Польше и Прибалтике царил революционный террор; в Москве вспыхнуло декабрьское вооруженное восстание рабочих. Правитель­ство Витте—Дурново жестоко подавило это восстание, и по всей стране пошли аресты, казни, карательные экспедиции. Вокруг царя орудовала реакционная камарилья, настраивая его на юдофобс­кий лад. Когда ему представилась депутация от «Союза русского народа» и просила не давать евреям равноправия, царь ответил: «Я подумаю» [30] .

Через месяц после погромных вакханалий съехались в Петер­бург делегаты «Союза полноправия еврейского народа». На этом втором съезде (22-25 ноября) проявилась вся сила народного гнева. Съезд отверг предложение о посылке к графу Витте депутации с просьбою о немедленном признании гражданского равноправия ев­реев и принял следующую резолюцию: «Ввиду фактов, неопровер­жимо доказывающих, что последние, ужасающие по размерам и ко­личеству жертв, погромы произведены при явном попустительстве, а во многих случаях при прямом участии и руководительстве по­лиции и местной высшей администрации; что правительство, не смущаясь чудовищными преступлениями своих органов, местных представителей власти, не устранило от должности ни одного из тех, на кого падает обвинение, и не приняло мер к преданию их суду; ввиду того, что граф Витте неоднократно высказывал, что правительство не находит возможным в настоящее время провоз­гласить равноправие евреев будто бы в интересах самих евреев, против которых такая мера могла бы усилить возбуждение народ­ных масс, тогда как в действительности погромы вызваны именно бесправием евреев, — съезд постановил, что посылка депутации к графу Витте и ведение с ним переговоров были бы бесцельны, а следует обратить все усилия на то, чтобы организовать русское еврейство для борьбы за его полноправие, примыкая к общему освободительному движению». Лозунг борьбы за национальные права нашел на втором съезде союза яркое выражение в смелой резолюции о созыве еврейского учредительного собрания: «Безот­лагательно приступить к созыву всероссийского еврейского Нацио­нального собрания для установления, согласно воле всего еврейско­го населения, форм и принципов его национального самоопределе­ния и основ внутренней его организации».

С наступлением 1906 года началась избирательная кампания. Многие думали, что первый русский парламент, вопреки противо­действию правительства, должен сыграть роль авторитетного учре­дительного собрания и именем народа освятить великие принципы свободы и равенства. Задачу организации еврейских выборов в Го­сударственную Думу взял на себе «Союз полноправия евреев», кото­рый занялся этим вопросом на своем третьем делегатском съезде в Петербурге (февраль 1906 г.). Было отвергнуто необдуманное пред­ложение делегатов левого крыла союза — бойкотировать выборы в Думу, которая, по их мнению, «будет оплотом реакции» (что потом не оправдалось). Было решено принимать самое деятельное участие в выборах, проводить везде кандидатов-евреев, а где это невозмож­но — подавать голоса за нееврея, если он обяжется поддерживать в Думе гражданские, политические и национальные права еврейского народа. Избирательная кампания протекала при тяжелых условиях. Полицейские власти пользовались введенным во многих местах во­енным положением для того, чтобы препятствовать широкой пред­выборной агитации, а с другой стороны — черные сотни пугали евреев погромами к приближавшейся Пасхе. В Варшаве польские шовинисты грозили евреям насилиями за «дерзкое намерение» из­бирать своих собственных кандидатов в Думу наряду с христиан­скими. В то же время еврейские социалистические группы (Бунд и др.) проводили тактику бойкота Думы и часто мешали выборам. Тем не менее опасения не сбылись: пасхальные погромы не состо­ялись, еврейское общество проявило на выборах большую актив­ность, и в результате в Думу были избраны 12 депутатов-евреев. Наиболее деятельными из них были: Максим Винавер, один из лидеров русской Конституционно-демократической партии («ка­детов») и председатель еврейского «Союза полноправия»; Шемария Левин из лидеров сионистской партии и общественный деятель

Леон Брамсон, примкнувший к демократической русской группе «трудовиков». Все еврейские депутаты стояли на национальной платформе «Союза полноправия». Решением 4-го съезда союза (май 1906 г.) они обязывались совещаться и действовать согласован­но по вопросам, касающимся евреев, не образуя, однако, особой пар­ламентской фракции.

27 апреля (10 мая) собралась первая Государственная Дума. В ней господствовало то конституционно-демократическое боль­шинство, к которому по своим политическим симпатиям примыка­ли большая часть еврейского общества и 8 из 12 его представителей в Думе (трое депутатов примыкали к «трудовикам», а один был бес­партийный). Естественно было ожидать, что такой парламент без труда разрешит вопрос о еврейском равноправии, вытекающем из обязательного начала равенства граждан. К несчастью, это ожида­ние не сбылось. Вся короткая сессия Думы прошла в непрерывной борьбе оппозиции с правительством, во главе которого теперь стоял старый реакционер Горемыкин. В ответ на тронную речь Дума ука­зала, что «ни свобода, ни порядок не могут быть прочно укреплены без равенства всех граждан перед законом». Но в декларации прави­тельства не было ни слова о гражданском равенстве, и это умолча­ние свидетельствовало, что правительство не намерено идти на ус­тупки в еврейском вопросе. Депутат Винавер в сильной речи, произ­несенной по этому поводу, сказал: «С этой кафедры, с которой гово­рилось так много о политических свободах, мы, евреи, представите­ли одной из самых истерзанных национальностей в стране, ни разу не сказали о себе ни слова, потому что нам казалось уже несоответ­ствующим говорить здесь о гражданском неравенстве. Теперь нам становится ясным, что правительство и дальше собирается идти по тому же пути, по которому шло до сих пор, и мы должны объявить: доколе вы будете попустителями гражданского рабства, не будет умиротворения в стране». Однако силою событий обсуждение воп­роса о равноправии было отодвинуто на второй план, так как Думе пришлось заняться, кроме аграрного и других общих вопросов, пре­ниями по запросу о погромах, как составной части «еврейской поли­тики» правительства. В мае был внесен запрос об участии Департа­мента полиции в погромах 1905 года, но не успел еще министр внут­ренних дел Столыпин ответить на этот запрос, как разразился но­вый кровавый погром: в Белостоке.

В этом центре еврейского рабочего движения, где в 1905 г. по­лиция и войско дважды исполняли функцию избиения евреев, был подготовлен новый антиеврейский заговор. Случайный террористи­ческий акт, убийство полицмейстера неизвестным лицом, дал повод заговорщикам осуществить свой замысел. 1 (14) июня, во время цер­ковной процессии, откуда-то раздался провокаторский выстрел, и в толпе пущен был слух, что «анархисты-евреи стреляют в крестный ход». Тотчас разразился погром, в котором городской черни усерд­но помогали солдаты. От избиения евреев и грабежа их имущества перешли к резне. Зверски убивали мужчин и женщин, людей разру­бали в куски, вбивали гвозди в голову; солдаты расстреливали бегу­щих евреев на улицах, стреляли в окна домов. Восемьдесят убитых и сотни раненых были жертвами реакционной ярости. На другой день Государственной Думе было доложено о белостокской резне, и тут же, после горячих речей Левина, Родичева и других депутатов, было решено предъявить правительству срочный запрос и пору­чить парламентской комиссии расследовать дело на месте. В Бе­лосток немедленно выехали три депутата и по возвращении пред­ставили Думе отчет обо всех ужасах, виденных ими по свежим сле­дам. Этот правдивый отчет неопровержимо установил, что белостокское злодейство было тщательно подготовлено как контрре­волюционный акт и что беспощадно расстреливалось мирное ев­рейское население.

Под впечатлением новой резни дебатировался в Думе ответ пра­вительства на запрос об октябрьских погромах 1905 года. На объяс­нения министра внутренних дел Столыпина возражал бывший ки­шиневский губернатор, либеральный депутат Урусов. Бывший бю­рократ раскрыл скандальные тайны. Он рассказал о существовании тайной типографии при Департаменте полиции, где печатались «пат­риотические» прокламации, призывавшие к истреблению евреев; он цитировал слова заведовавшего делом жандармского офицера: «По­гром можно устроить какой угодно: и на десять человек и на десять тысяч...» Свою речь Урусов кончил словами: «Опасность не исчез­нет, пока на дела управления и на судьбы страны будут влиять люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждениями погром­щики». Дума приняла формулу перехода к очередным делам, рез­ко осуждавшую политику правительства. Страстный характер носили прения в Думе по поводу доклада комиссии о последнем погроме в Белостоке. Правительство возмутило либеральную Думу своим лживым официальным сообщением, в котором евреи выстав­лялись виновниками погрома; всех поразила наглость высших воен­ных властей, выразивших в особом приказе благодарность войскам белостокского гарнизона за славную службу во время погрома», т. е. за расстрел евреев. Речи еврейских депутатов Якубсона (ездившего в составе парламентской делегации в Белосток), Винавера и Левина дали исход накипевшему гневу. Думский Мирабо, Родичев, пригвоз­дил к позорному столбу официальных виновников бойни. Дума при­няла формулу перехода, заклеймившую систему гнета и террора, ко­торая создала «беспримерное в истории культурных стран положе­ние»; резолюция требовала немедленного выхода министерства в от­ставку. Но царь решил дать отставку самой Думе. Через два дня (9/ 22 июля), когда депутаты явились к зданию Думы, оно оказалось за­пертым, а на дверях красовался царский манифест о роспуске Думы, которая «уклонилась в непринадлежащую ей область и занялась рас­следованием действий от нас поставленных властей». Следствием этого акта произвола было «Выборгское воззвание» всей парламен­тской оппозиции, призывавшее народ не платить податей и не да­вать солдат правительству, разогнавшему народных представителей. Под воззванием подписались также все еврейские депутаты, за что впоследствии поплатились тюремным заключением и лишением из­бирательных прав.

Революционный террор, затихший во время заседаний Думы, возобновился после ее разгона. Покушения на жизнь администра­тивных лиц (самым ужасным был взрыв бомбы на даче Столыпина, назначенного при роспуске Думы премьером), экспроприации, анар­хические рабочие стачки — стали обычными явлениями. На это правительство ответило чудовищными репрессиями: был учреж­ден военно-полевой суд, который в течение пяти месяцев (с сен­тября 1906 г.) подверг смертной казни свыше 1000 «политических преступников», в том числе и многих евреев. По отношению к ев­реям сверх того продолжалась и тактика провокации. Начальник охранной полиции в городе Седлеце, Тиханович, провоцировал погром (27-28 августа), жертвами которого были 30 убитых и 150 раненых евреев. Поводом послужили загадочные выстрелы, на­правленные на военный караул, после чего войска открыли бес­порядочную стрельбу на улицах и бомбардировали еврейские дома.

Несмотря на официальный рапорт другого агента местной охранки, жандармского ротмистра, что для погрома евреи не дали никакого повода и что это была только подготовленная военно-полицейская экзекуция, виновник ее Тиханович не только не был наказан, но еще получил от варшавского генерал-губернатора благодарность «за энергию и распорядительность».

В то время как местные власти так просто расправлялись с «ев­рейской революцией», центральное правительство пыталось ослабить ее некоторым смягчением еврейского бесправия. Правительство Сто­лыпина обещало «безотлагательно рассмотреть, какие ограничения, как вселяющие раздражение и явно отжившие, могут быть отменены немедленно и какие, касающиеся существа отношений еврейской на­родности к коренному населению, являются делом народной сове­сти и должны быть переданы в законодательные учреждения» (цир­куляр 24 августа 1906 г.). Но царь отказался утвердить это решение Совета Министров. Напрасно Столыпин убеждал Николая II в не­обходимости некоторых уступок в еврейском вопросе с целью «ус­покоить нереволюционную часть еврейства», напрасно указывал на неудобство создавшегося положения, при котором «общество и ев­рейство» будут вправе говорить: «Совет Министров единогласно выс­казался за отмену некоторых ограничений, но государь пожелал со­хранить их». Царственный тупоумец, ведший Россию к гибели, не соглашался на уступки. Молва гласила, будто он ответил: «Пока я царствую, не бывать в России равноправию евреев». Николай II все­цело находился тогда под влиянием так называемого «второго пра­вительства» придворных реакционных сановников, которые опира­лись на «Союз русского народа». Этот союз, занимавшийся специ­ально устройством еврейских погромов, был скоро признан в царс­кой грамоте «опорою трона».

Осталась еще надежда на новую Думу, которая должна была собраться в феврале 1907 года. Выборная кампания везде велась под давлением администрации и ее черных «союзников», стращавших евреев погромами в случае успеха еврейских кандидатов. Состав второй Думы получился ненормальный: усилились два крайних фланга — правый и левый, реакционеров и социалистов, а консти­туционно-демократический центр ослабел. От евреев прошли в Думу только три депутата, люди малоизвестные, так как депутаты первой Думы, привлеченные к суду за «Выборгское воззвание», не могли выс­тавить свои кандидатуры. Вся деятельность нового парламента про­текала в бесплодной борьбе левого и правого его крыльев. Еврейс­ким вопросом занимались только в «Комиссии о свободе совести». Правительство внесло законопроект об отмене всех вероисповедных ограничений, «кроме еврейских», а комиссия постановила исключить это изъятие для евреев и таким образом провести еврейское равно­правие под флагом свободы совести. Но и тут надежда не оправда­лась: вторая Дума скоро была распущена под предлогом раскрыто­го заговора ее социал-демократической фракции. Совершился госу­дарственный переворот 3 (16) июня 1907 года: прежний избиратель­ный закон, дававший возможность представительства демократичес­ким элементам и угнетенным нациям, был изменен так, чтобы в Го­сударственной Думе было обеспечено консервативное большинство из дворян и духовенства. Началась эпоха новой реакции, направлен­ной против всех завоеваний революции.