Чтение онлайн

Освободившись от оков всемирного союза пацифистов, Герма­ния вернулась к старому милитаризму. Вопреки Версальскому дого­вору, она стала тайно вооружаться, а потом это-делалось и явно. Быстрая расправа с внутрипартийной оппозицией (убийство Рема и его друзей 30 июня 1934 г.) и смерть Гинденбурга (в июле) сделали Гитлера единственным вождем. В 1935 г. он уже почувствовал себя настолько прочным в своей диктатуре, что ввел всеобщую воинскую повинность без согласия других ситнатаров Версальского договора, а потом аннулировал Локарнский договор и ввел свои войска в де­милитаризованную зону пограничной Рейнской области, чтобы на­гнать страх на Францию и Бельгию. 15 сентября 1935 г., в специаль­но созванном рейхстаге национал-социалистической партии в Нюр­нберге, была провозглашена «расовая конституция», состоящая из двух отделов: «Закон о праве на государственное гражданство» и «Закон для защиты германской крови и германской чести». В пер­вом законе установлено, что гражданином Германского государ­ства может быть только подданный «немецкой или родственной кро­ви», остальные же суть только «государственные подданные» (Staatsangehorige). Второй закон, исходя из принципа «чистоты не­мецкой крови», запрещает браки между евреями и немцами, а зак­люченные браки объявляет недействительными; запрещаются так­же внебрачные отношения евреев с немцами; евреи не имеют пра­ва держать в домашнем услужении немецких женщин моложе 45 лет. Нарушители этих запретов караются принудительными ра­ботами или тюремным заключением. Процессы об «осквернении расы» (Rassenschande) стали отныне обычными в германском суде. Разрушались самые тесные семейные узы, разлучались жены, му­жья и дети в семьях от смешанных браков. Многие арийцы вы­нуждены были разводиться с женами-еврейками, чтобы не лишить­ся государственной службы.

Объявляя «Нюрнбергские законы», эту декларацию бесправия и неравенства людей, основными законами «третьей империи», Гит­лер в своей речи прибавил, что отныне евреи могут жить своей осо­бой жизнью, не боясь эксцессов и «отдельных акций» (перед этим, в июле 1935 г., был новый погром в центре Берлина), но нацисты не могли отказаться от методов террора. Тысячи евреев томились вмес­те с левыми в тюрьмах и концентрационных лагерях, где многие из­девательством и пытками доводились до самоубийства. Несмотря на непрерывное бегство евреев из Германии, травля остающихся продол­жалась. Вдохновитель «Нюрнбергских законов» Штрайхер распрост­ранял свой погромный листок «Штюрмер» в сотнях тысяч экземпля­ров. Там в словах и картинах изображались мнимые преступления ев­реев: ритуальные убийства, обесчещенье немецких женщин и тому по­добные выдумки с порнографическими комментариями. Эта «литера­тура» рассылалась по школам, дети жадно ее читали и писали в редак­цию «Штюрмера» письма с клятвами, что отныне они будут нена­видеть евреев. Между прочим, там были помещены картины, как немецкую девушку и еврейского юношу водят по улицам города с плакатами на груди и надписями: «Я обесчещена евреем» или «Я обесчестил немку». В Берлине и многих других городах вся эта грязная литература выставлялась на углах улиц в особых «штюрмеровских ящиках» для чтения прохожими. На стенах домов на­клеивались плакаты с надписями: «Евреи — наше несчастье». На вокзалах городов и особенно курортов висели объявления: «Евреи тут нежелательны» [37] . Так травили еврея на каждом шагу, ставя его в положение человека, окруженного сворою бешено лающих собак.

Гнев, кипевший в тысячах еврейских душ, вооружил руку сла­бого юноши, студента швейцарского университета Давида Франк­фуртера, который в начале февраля 1936 г. убил гитлеровского аген­та в Давосе, Густлофа. Невольный террорист объявил на допросе, что он хотел этим демонстрировать протест еврейства против гнус­ного издевательства над ним в Германии. Боялись ужасной мести со стороны германского правительства, но приближалась Всемирная олимпиада в Берлине, и власти «третьей империи» имели основание опасаться, что в случае новой расправы над евреями Олимпиада бу­дет многими иностранцами бойкотироваться. Месть отсрочили, но швейцарское правительство было предупреждено, что Гитлер ждет жестокой кары за убийство его агента. Под этим давлением канто­нальный суд в Хуре приговорил к 18 годам каторги юношу, который шел на акт террора как на жертву (декабрь 1936 г.). В том же году буквально принес себя в жертву другой еврей, который не мог пере­нести равнодушие мира к мученичеству братьев в Германии. 2 июля 1936 г. в Женеве, в зале заседаний Лиги Наций, во время обсуждения политических вопросов, раздался выстрел в ложе журналистов: заст­релился Стефан Люкс (Lux), эмигрировавший из Германии журна­лист; в портфеле самоубийцы нашли несколько писем, из которых одно было адресовано английскому министру иностранных дел Иде­ну, представителю Великобритании в Лиге Наций. То был крик ис­терзанного сердца: почему правительства молчат, когда на их глазах совершается перманентное преступление, издевательство над сотня­ми тысяч культурных людей? Жертвенный акт Люкса был символом: за невозможностью бороться с врагами человек принес в жертву са­мого себя перед ареопагом правителей, который должен был бы оли­цетворять мировую совесть.

Но совесть лучшей части человечества оказалась бессильною против бессовестности худшей его части, враждебной к пацифистс­ким идеалам Лиги Наций. В той самой сессии Лиги в Женеве, где раздался выстрел Люкса, обсуждался жгучий вопрос об отмене санк­ций против Италии за ее нападение на Абиссинию, и Союз народов, поклявшихся не нападать друг на друга, должен был признать свое бессилие против члена, нарушившего эту клятву. В этот момент пе­ред Европою впервые предстала опасность двух коалиций: фашистс­кой итало-германской против демократической англо-французской, что неминуемо должно было привести к новой мировой войне. Для положения евреев в Германии эта перспектива оказалась фатальной: чувствуя поддержку со стороны Муссолини, германские нацисты могли смелее вести свою политику истребления евреев. Они не до­вольствовались этой работой у себя дома, но растянули сеть этой пропаганды по всему свету. Как московское правительство создало Коммунистический Интернационал, Коминтерн, так берлинское пра­вительство организовало национал-социалистический интернацио­нал, Нацинтерн, но делало это тайно, через своих многочисленных агентов во всех частях света.

Экономическое разорение евреев в Германии шло быстрыми шагами. Систематический бойкот еврейской торговли, возведенный чуть ли не в закон (за покупку товаров в еврейской лавке чиновники часто увольнялись со службы), заставлял владельцев предприятий, особенно в провинции, продавать их за гроши арийцам; газеты то и дело с торжеством извещали, что такие-то крупные предприятия «пе­решли в арийские руки». Разоренные купцы бежали из малых городов в Берлин и другие крупные центры и ложились бременем на благотво­рительность местных общин. Оставался один путь спасения от разо­рения и террора: бегство за границу. Оно началось с первого дня при­хода Гитлера к власти и продолжалось непрерывно. За четыре года (1933-1936) из Германии эмигрировало 110 000 евреев; 1937 год довел эту цифру приблизительно до 130 000, так что за пять лет покинуло Германию около четверти ее еврейского населения. Треть всей эмиг­рантской массы устроилась в Палестине, остальные рассеяны по Ев­ропе и Америке. Но и эмигрантов не выпускали из Германии без пред­варительной экспроприации, хотя и частичной: в пользу государства конфисковывалась у состоятельных людей приблизительно треть их капиталов на покрытие податного дефицита. Десятки тысяч непристроенных эмигрантов бродят еще по свету, и назначенная Лигой На­ций комиссия помощи беженцам не может справиться с их ужасной нуждой.

Около 400 000 евреев остается еще ныне (к началу 1938 г.) в гитлеровской Германии. Это—люди обреченные. Потрясающее впе­чатление производит последняя резолюция «Представительства ев­реев в Германии» («Reichsvertretung der Juden», январь 1938). Вожди обреченных признают, что они видят свою главную задачу в подго­товлении масс к переселению, но не от них зависит допущение пере­селенцев в другие страны; они обращаются с призывом к правитель­ствам Палестины и Америки принять во внимание положение гер­манских евреев и допустить их в большем числе, чем это установлено строгими иммиграционными законами. К германскому же правитель­ству еврейские представители обращаются со следующей мольбой: «Значительная часть престарелых евреев не способна к переселению и вынуждена окончить свои дни в Германии. Чтобы они не пали бре­менем на общественную благотворительность, нужно им дать воз­можность сколько-нибудь зарабатывать. После того как евреи ис­ключены из государственной, культурной и общественной жизни, а также из всех видных хозяйственных позиций, мы просим имперское правительство приостановить дальнейшее ограничение евреев в до­бывании средств к существованию. Мы надеемся также, что пересе­ленцам и их семействам не будет запрещено поддерживать сношения с оставшимися в Германии». Правительство Гитлера ответило на эту мольбу тем, что закрыло на месяц опубликовавшие резолюцию ев­рейские органы печати.

В марте 1938 г. к судьбе германских евреев были приобщены двести тысяч их братьев в немецкой Австрии. Одним ударом Гит­лер разрубил гордиев узел вопроса об «Anschluss» — объедине­нии немецкой Австрии с Германией: 11 марта германская армия и штурмовые отряды нацистов вступили в Австрию и без сопротив­ления оккупировали Вену и другие города, а через два дня туда прибыл Гитлер и провозгласил Австрию с ее шестимиллионным населением частью Германии. Начался разгул штурмистов в Вене, еще более варварский, чем пятью годами раньше в Берлине после прихода их вождей к власти. Мирное еврейское население было обречено на разгром. Штурмисты и просто грабители врывались в еврейские дома и торговые заведения, производили обыски, кон­фисковывали или просто отнимали деньги, ценные вещи и това­ры, а владельцев частью избивали, частью отправляли в полицей­ские участки. Президент венской еврейской общины Фридман был арестован, касса правления забрана, а само здание общины пре­вращено в казарму для штурмистов. Евреи были объявлены бес­правными, как в Германии. На многих магазинах появились вывес­ки: «Еврейская торговля», «Не покупайте у евреев!» Адвокатам была запрещена практика, за исключением тех, которые могут доказать, что они практиковали до 1914 года. Знаменитый творец «психоана­лиза», престарелый Зигмунд Фрейд, был подвергнут домашнему аре­сту и не может покинуть Вену. Лидер сионистов Штрикер и еще не­которые политические деятели отправлены в концентрационный ла­герь. Над интеллигенцией особенно издевались: многих посылали целыми отрядами для очистки улиц и для исполнения самых гряз­ных работ под наблюдением надсмотрщиков-штурмистов. В Вене среди евреев пошла настоящая эпидемия самоубийств: люди, сразу потерявшие возможность существования, убивали себя, иногда це­лыми семьями. На венских еврейских кладбищах часто бывало око­ло ста погребений в день, причем прессе запрещалось сообщать об этом; среди трупов были, несомненно, и жертвы нацистских варфо­ломеевских ночей, как раньше в Берлине. В настоящий момент тер­рор еще продолжается... [38]

Таким образом, на наших глазах быстро разрушаются два древ­них центра еврейской диаспоры: Германия и Австрия, теперь объ­единенные в «Великогермании». Уже сейчас вопли австрийских бе­женцев носятся по Европе и Америке. Еще остающиеся под властью нацистов 600 000 евреев обречены на вымирание или на рассеяние по земному шару.

Эпидемия нацизма шла из Германии, поражая прежде всего те страны, где для нее была подготовлена почва. Она не могла еще про­являться там в тех крайних формах, которые сделали из германского переворота открытый бунт против всех идеалов XIX века, но час­тично, особенно в деле усиления агрессивного антисемитизма, она действовала губительно. Наиболее восприимчивою к заразе в этом отношении оказалась Польша, где старая антисемитская партия национал-демократов, или эндеков, в такой же мере фальсифициро­вала демократию, как германские национал-социалисты—социализм, а обе партии одинаково извращали идею истинного гуманного на­ционализма. Антисемитская бацилла гнездилась даже в менее виру­лентной форме в правительственной партии маршала Пилсудского, так называемой «санации», которая, однако, не могла санировать Польшу и ее правящие круги от шовинизма и пренебрежительного отношения к еврейству. Сам Пилсудский в последние годы жизни значительно подвинулся вправо. Он первый из европейских прави­телей решился заключить пакт о ненападении с гитлеровской Герма­нией (1934), когда еще не остыл гнев свободных народов против кро­вавых дел желторубашечников. В том же году был любезно при­нят в Варшаве германский министр пропаганды Геббельс, кото­рому дали возможность прочесть лекцию в польском университе­те, а потом частым гостем польского правительства стал Геринг, который похвалил Пилсудского, как «достойного партнера Гит­лера». Конечно, эта похвала была преувеличена: Пилсудский не был способен ни на полный разгром демократии, ни на антиеврейский погром в духе нацизма. Пока он жил, он сдерживал буй­ные страсти эндеков, рвавшихся в бой против евреев. Но как толь­ко он умер (май 1935 г.), для польских евреев настала пора жесто­ких преследований.

Легальный поход против евреев подготовлялся еще раньше. Во время сессии Лиги Наций в Женеве, в сентябре 1934 г., польский ми­нистр иностранных дел Бек удивил членов Лиги заявлением, что Польша считает для себя необязательными статьи мирных тракта­тов о защите прав национальных меньшинств до тех пор, пока они распространяются только на государства, образовавшиеся или пре­образованные после войны, а не на всех членов Лиги Наций. Он объяснил это мотивом чести и достоинства Польши, забыв, что, кроме чести, есть еще честность, обязывающая исполнять подписанные международные договоры. Это был первый удар по авторитету Лиги Наций. Умысел, конечно, тут был другой. Польское правитель­ство хотело оставить себе свободные руки по отношению к украин­цами, евреям и другим меньшинствам, составлявшим треть ее насе­ления. В польском обществе в это время созрел план разрешения ев­рейского вопроса путем полной или частичной «эвакуации» евреев, путем массовой их эмиграции. Разногласие было только в методах: партия эндеков добивалась этого путем репрессий, бойкота еврейс­кой торговли и даже террора (последний входил в программу ра­дикального крыла партии: «народных радикалов» или сокращен­но «нара»), между тем как правительственная партия стремилась к тому же легальными путями: ограничением гражданских прав евреев и сужением сферы их экономической деятельности, пропа­гандою бойкота еврейской торговли и легализацией этого бойко­та. Эндеки и нара мечтали об изгнании евреев из Польши, а «санаторы»-пилсудчики — о постепенном вытеснении их из граж­данской и хозяйственной жизни. Польский министр Бек не постес­нялся выступить в Женеве перед Лигой Наций с предложением при­нять во внимание, что в Польше живет трехмиллионная еврейская масса, которая вследствие переполнения городов особенно нуж­дается в эмиграции для того, чтобы дать место малоземельному крестьянству, переходящему из деревни в город для мелкого тор­га. В варшавском сейме об этом говорили откровеннее: три мил­лиона евреев, десять процентов всего населения, слишком обре­менительны для такой бедной страны, как Польша. Еврейские де­путаты напрасно напоминали о первой статье конституции, гла­сящей, что «Польская республика есть достояние всех ее граждан». Правые открыто противоставили этому принцип «Польша для по­ляков», а другие политики делали это прикровенно. Антисемитс­кая печать развила небывало резкую пропаганду, без всякой по­мехи со стороны цензуры. Через месяц после смерти Пилсудского произошел большой погром в Гродно (июнь 1935 г.): много ев­рейских квартир и лавок было разрушено, много избитых и ране­ных. Когда дело дошло до суда, то прежде всего приговорили к тюремному заключению оборонявшихся евреев, а потом уже вы­несли более мягкий приговор погромщикам. С тех пор по всей Польше пошла полоса погромов, в которых была видна рука силь­ной организации.

1936 год был сплошь погромным. Эксцессы были тесно связа­ны с системой бойкота еврейской торговли, допускавшейся властя­ми. На этой почве произошел, между прочим, кровавый погром в местечке Пшитык, близ Радома (10 марта). Крестьяне соседних дере­вень, подстрекаемые эндеками, приехали на своих телегах на базар и опрокинули там стойки с товарами еврейских торговцев. Евреи ока­зали сопротивление и стали гнать с рыночной площади буянов, ко­торые в испуге пустились бежать на своих телегах обратно в дерев­ню. Тогда вмешалась полиция и вернула крестьян на рынок. Поощ­ренные сочувствием полиции, крестьяне врывались в еврейские дома, грабили, а местами убивали. Некоторые евреи оборонялись, а один юноша выстрелил через окно, чтобы отпугнуть нападавших, при­чем был убит один из погромщиков. После окончания битвы были произведены аресты среди нападавших и защищавшихся, а когда дело дошло до суда, погромщики (даже убийцы целой семьи) были частью оправданы «за недостатком улик», частью приговорены к легким наказаниям, между тем как оборонявшихся евреев приго­ворили к многолетнему тюремному заключению. Такое отноше­ние властей и суда поощряло пропаганду погромов, к которым эндеки открыто призывали в своей прессе. Нападения на евреев приняли эпидемический характер. Правительство запретило еврей­ским газетам употреблять слово «погромы», чтобы не ронять пре­стиж Польши за границей, и газеты могли употреблять только слово «происшествия» (Geschehnissen) даже в сообщениях о кро­вавых погромах, но читатели уже понимали этот условный тер­мин. Правду о таких «происшествиях» можно было, впрочем, уз­нать из обращенных к правительству запросов еврейских депута­тов в сейме или сенате.

Сам премьер-министр Складковский должен был в сейме от­крыть правду, что в одном Белостокском воеводстве было отмечено 348 «антиеврейских выступлений» в 1936 году. Что же предпринима­ло правительство для прекращения этих разбоев? На запросы еврей­ских депутатов сейма министр ответил: «Бить евреев нельзя, но бойкотировать — сколько угодно» (owszem). Это крылатое слово облетело всю страну, как официальное разрешение бойкота, но наивный министр сам не рассчитал, к каким последствиям приве­дет его слово. Пошла бесконечная полоса «происшествий»: отря­ды польской молодежи, организованные партией эндеков и осо­бенно ее хулиганским крылом наровцев ставят пикеты у еврейских магазинов и даже мелких лавочек или стоек (страганы) на рынках и не допускают туда христианских покупателей, причем полиция им не мешает во имя свободы бойкота; но эти пикеты неизбежно вызы­вают столкновения, которые весьма часто кончаются эксцессами. Так получается перманентный погром. Газеты часто сообщают об изби­ениях евреев на улицах, о бросании камней или петард в окна еврей­ских магазинов и тому подобных насилиях. Крик ужаса вырвался у еврейских депутатов сейма и сената в воззвании к еврейскому наро­ду (конец июня 1936 г.): «Мы стоим в огне беспримерной, неравной борьбы. Нет безопасности жизни, здоровья и имущества еврейского населения, нет для нас даже права на самозащиту. Хозяйственный бойкот, осуществляемый грубейшим способом, доводит еврейское население до полного разорения и деклассирования».