Чтение онлайн

В тот же миг одно из звеньев цепи, опутавшей руку пограничника, лопнуло. Со звериным ревом он прыгнул и захлестнул шею Раша обрывком цепи. Хруст, нечеловеческое усилие, удар коленом пониже шеи - и 'староста' падает с переломанным хребтом.

Не мешкая, Бол подхватил меч из ослабевших пальцев сектанта, почти не глядя резанул мои веревки на руках и развернулся к троим оставшимся мучителям. Те слаженно выставили палки. Завязалась драка.

– Уходи, святой отец!
– кричал Бол.
– Иди же, ну!

Какой я теперь святой отец... Убийца и 'шлавес', то есть 'ненадежный, не оправдавший ожиданий' на орочьем матерном... Я уже произнес свою последнюю молитву.

Кряхтя, я поднялся, подбирая чей-то нож, и встал рядом с Болом. Тот скосил на меня уцелевший левый глаз - на правый со лба свисал окровавленный лоскут кожи, - и усмехнулся. Зло и неприятно.

Ко мне прыгнул, опираясь на шест, один из сектантов. Не давая ему приземлиться, я вогнал лезвие в незакрытый руками участок живота и тут же вытащил. Еще раз ударил примерно туда же. И еще. Тот всхлипнул, выпустил шест и согнулся пополам. Я оттолкнул его от себя, не забыв прихватить его оружие, теперь, как и я, забрызганное кровью. И тут же метнул шест в ноги второму, с которым рубился пограничник. Получивший по икрам сектант замешкался с ударом, за что и получил от Бола лезвием в грудь, но меч застрял; тут же сам Бол словил по голове, кулем повалившись наземь.

Я остался один на один с неопрятного вида мужичком; впрочем, тело его было вполне солдатского склада, я же слегка располнел от монастырской жизни. В общем, шансы были неравны. Тем более, что мой противник, улыбаясь, отбросил посох и ухватил рукоять меча, торчавшего в ребрах товарища.

– Вот и мясо для обряда, - довольно сказал он. Я его понял - он имел ввиду упрощенный обряд жертвоприношения. Требовалось две жертвы и один заклинатель, а по его завершению взывающий получал плеть тлена, подобную той, что я сжег в начале нашей битвы.

– Ватур жах, - ответил я. Наподобие 'твою мать'. И показал несвойственный монаху неприличный жест, посылающий оппонента в недалекое, но неприятное путешествие в увлекательный мир прямой кишки тролля. Оппонент обиделся и пошел на меня, занося меч. А что, мне теперь можно... я уже не монах. И силой Его я нескоро смогу пользоваться. А пока - на ладони вспыхнул белый шар - хоть ослеплю последним усилием...

Наверное, сектант принял 'светлячок' за боевой огненный шар, так как отпрыгнул с линии предполагаемого огня и стал подбираться ко мне сбоку. Я развернулся к нему, и тут резко заболела голова - сказалась трещина в черепе от удара палкой, - и на глаза опустилась красная пелена. Ненадолго, всего на один удар сердца. А когда я снова смог различать окружающий мир, то увидел сверкающее лезвие, опускающееся на мою руку повыше локтя.

От адской боли я содрогнулся всем телом и закричал, очень громко, переходя на визгливый хрип. Рука онемела и извергнула фонтан темной крови. Потом боль вернулась, превосходя прежнюю многократно. Я заскулил, зажимая обрубок, не чувствуя ног и того, как я падаю на колени. Сектант стоял рядом, ухмыляясь, и только подправил мое падение так, чтобы поток крови попадал на сгоревшую пентаграмму.

Скорчившись и всхлипывая, я смотрел на свою отрубленную руку, лежащую в грязи. Медленно гас 'светлячок', и с укоризной смотрел на меня мой собственный божественный знак...

– Всё, монах, с тебя уже достаточно натекло, - резюмировал сектант и почти без замаха вогнал мне лезвие меча в грудь.

Звук получился противным - чавканье пополам с хрустом пробиваемой грудной клетки, - а вот боли уже не было. Только страшная слабость, тянувшая мою голову к земле. Я успел увидеть, как вставший Бол, весь крови и пыли, под шелест начинающегося дождя и собственный яростный рев, снес здоровенным осколком камня полголовы последнему сектанту. Умирающее тело шагнуло назад, разбрызгивая мозги, нелепо взмахнуло руками и врезалось в меня, все ещё стоящего на коленях. Уже отдавая Создателю душу, я в последние мгновения жизни почувствовал, как мы сцепились с ним руками и, перевалившись через низкий бордюр, упали в целебную грязь.

Серо-зеленая жижа приняла нас прохладно. Булькнув и окрасившись кровью, она стала засасывать два безвольных тела вглубь. Сектант сразу погрузился без остатка; я же тонул медленно, уставившись в небо, по-осеннему серое и дождливое, ловя холоднеющими щеками последние в своей жизни капли. Грязь обхватила обрубок моей руки и сразу стало легче, боль ушла, уступив место покою. На глаза наползла холодная вязкая масса, и свет окончательно померк.

Агония, казалось, пришла уже спустя день, а может и миг - боль вернулась, изгнав все остатки мыслей, конечности трепыхнулись, изо рта донесся слабый хрип... И тут все прошло. В один момент я увидел словно весь мир целиком - от своего монастыря, с его мокрыми серыми стенами и проемами витражей, до побережья неведомого океана. Я видел, будто летящая по небу птица, крохотные фигурки, копошащиеся на земле. Бескрайние степи не казались такими уж бескрайними. А великий град Оцилон был красивой игрушкой из мрамора. В тот самый миг я знал ответы на все вопросы. Я чувствовал боль людей. Я понимал речь рыб на глубине рек и озер. Я слышал, о чем шепчутся сосны в лесу. И в глубине земной тверди я узрел пылающую утробу Осемьюжды грешного Сатана... А сверху на меня и на всю землю снисходило сияние Его...

***

– Почему ты так не любишь Шеру, друг?
– спросил Крат, шагая по улице, ведущей из бедняцких кварталов. Он всегда ходил по городу пешком. По его уверению, это позволяет пристальнее разглядывать окружающие проблемы.

– Нелюдь она, - хмуро ответил Кубо.

– Всего на четверть орчанка, и что?

– Не место нелюдям тут.

– Да брось! Сам знаешь, что полукровки всегда изгои среди своих. Не соблюдают законы племени, но и не подчиняются никому. Ни обязательств, ни совести...

– Знаю. Поэтому и 'не люблю' эту девку. А так бы, будь она совсем орчанкой, прирезал бы по-тихому.

– А не отметить ли нам нашу удачную инспекцию?
– весело спросил молодой вожак, кивнув на таверну, мимо которой они проходили.
– Каналы прочищены, жалобы моих наместников удовлетворены, Долгопят казнен... удачная ночь?

– Вполне. Ладно, - все так же хмуро кивнул Кубо.
– Пошли. Всяко лучше, чем в 'Лепесток'.

– Неужели девушек не любишь?
– засмеялся Крат.

– Отчего же не любить, люблю. Очень даже. Просто в 'Лепесток' тащиться через полгорода, а 'Слеза русалки' уже в десяти шагах.

– Аргумент, - признал Крат.

В таверне молодой вожак был опознан хозяином сразу. Тут же замелькали пригожие девки, протирая лучший стол и накрывая его белой скатертью. Сам хозяин, тучный лысый старик с бледными наколками на руках, вынес из подсобки запотевший кувшин с пивом для Крата и бочонок медовухи для его подручного. Разносчицы, низко нагибаясь и сверкая вырезами, расставляли закуску - печеную утку, куски красной рыбы в тесте, сырную и овощную нарезку. Гостям долго ждать не пришлось.

– Спасибо, Густав, за угощение, - учтиво поблагодарил хозяина Крат. Старик резво поклонился.

– А на креветок что, не урожай?
– прищурившись, спросил Кубо.

– Креветки будут утром, ваша милость, - снова согнулся Густав.
– Я счел невежливым предлагать вам вчерашнее.

– Понятно.

Хозяин развернулся и отошел к стойке; его место заняло пьяное тело, едва державшееся на ногах.

– А що ето тут так-хое бла-а-городное сидить?
– заревело вдруг у Крата над ухом. Кубо поднял глаза - там стоял сильно подвыпивший стражник в доспехах и шлеме, сдвинутом на затылок. Сивушный дух, доносившийся из его рта, быстро вытеснял остальные запахи.