Чтение онлайн

[14] См., например: «Носил он брюки узкие, читал Хемингуэя — вкусы, брат, не русские, — внушал отец, мрачнея…» — евтушенковское стихотворение «Нигилист». Нигилист образца 1961 года тут, естественно, фигура сугубо положительная и героическая.

[15] Если присмотреться, следы «Мотылька…» можно обнаружить в произведениях и вовсе неожиданных, в том числе и в детской литературе. Например, в «Дне рождения Алисы» Кира Булычева, где наличествует та же фигура «человека с пульверизатором и добрыми намерениями», чудом не павшего жертвой «общей серьезности».

[16] Но освоенной прочно — см., например, горинского «Мюнхгаузена».

[17] Казак В. Лексикон русской литературы XX века. М., РИК «Культура», 1996, стр. 294.

[18] Любопытно, что публикация русского перевода почти совпала по времени с выходом английского, но если для франко- и англоязычного читателя роман Усмана был прорывным, составил ему имя и ныне считается классикой, то в СССР он прошел практически незамеченным.

[19] Санкция на такие трактовки была прямо дана еще летом 1956, запиской Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы»: «Огромное значение для развития литературы имеет постановка партией вопроса о ликвидации последствий культа личности. Преодоление культа личности и связанных с ним навыков и традиций расценивается писателями как важнейшее условие успешного развития литературы по пути жизненной правды и народности» — что не значит, что ею торопились или даже могли воспользоваться. Тема мест заключения все еще числилась в справочниках Главлита областью государственной тайны.

[20] Например, «Живые и мертвые» Константина Симонова, где автор высказался куда жестче, вышли в 1959 г. А 5 ноября 1962-го аджубеевские «Известия», торопясь «заявить тему», напечатали первое произведение, открыто изображавшее собственно лагерь — «Самородок» Георгия Шелеста. Заметим, что рассказ сначала был отвергнут редакцией — и автору потом, за отсутствием в Москве рукописи, пришлось надиктовывать его по телефону из Читы.

Сергей Солоух — писатель. Родился в 1959 году. Окончил Кузбасский политехнический институт. Автор нескольких книг прозы. Печатался в журналах “Новый мир”, “Знамя” и других периодических изданиях. Живет в г. Кемерове.

Бессознательное народное, определенно, опровергает немецкую философскую схоластику. Количество при механическом сложении явно не переходит в качество. Как не хочется одному индивидуальному человеку и гражданину распахивать для всех и каждого свою больничную карту, листать, цитировать и обсуждать, так и целым народам определенно в лом. И в этом смысле нет ничего подлее и антиобщественнее литературы. Вечно в погоне за рифмой, благозвучием и прочими машер и вуаля, выбалтывающей все про изнанку и начинку народной воли и сознания. Писатель — враг народа по определению. Гад.

Прекрасный и ярчайший пример подобного вредительства на литературном фронте — замечательнейший роман Ярослава Гашека “Похождения бравого солдата Швейка”. Не случайно, едва ли не с первых дней появления этой книги на белый свет, всем будущим чешским гуманитариям во всех чешских университетах настойчиво повторяют и требуют на память заучить слова неистового Виссариона первой чехословацкой республики Арне Новака о том, что Ярослав Гашек — “писатель абсолютно вне пространства подлинной литературы”, а его герой — “пошлый, отвратительный клоун, который с циничной улыбкой превосходства из мировой мясорубки выносит свою целехонькую, дурно пахнущую шкуру”. Видимо, это хуже, чем обмен пахнущей, чем — плохим порохом? хорошими духами? или забайкальским табаком? — шкуры адмирала Колчака на большевистское золото, произведенный чешскими легионерами в Иркутске. Определенно хуже. Куда как отвратительнее. По одной простой причине. Чешские легионеры, ставшие символом народа и его самоопределения, ни о чем ненужном, лишнем не проронили ни слова, молчали на фоне знамен, а придурок, герой романа Ярослава Гашека, ординарец одиннадцатой роты девяносто первого императорского и королевского пехотного полка, на фоне тех же самых, ну практически, знамен все время говорит, болтает, и при этом, самое ужасное, не просто так, а то, что думает. Вот уж действительно “пошлый и отвратительный” тип, никак не рональд макдональд нации.

На самом деле, Ярославу Гашеку не хватило каких-то полгода, двух или трех месяцев, чтобы довести повествование до славных боев на Буге у города Сокаль, и тогда, как это и задумывалось с самого начала, оказался бы балбес и олух Швейк героем, столь же безразличным к траекториям пуль и снарядов, как уже случалось — к сторонам света и положению небесных светил во время своего будейовицкого анабазиса. И сразу стал бы смешон Белинский из города оружейников Брно, так искренне пытавшийся вытолкнуть из чешской литературы самого чешского из ее героев, что, не таясь и не скрываясь, в отличие от кавалеров Иркутска, Бахмача и Зборова, с необыкновенной ясностью и силой продемонстрировал всю ту великую логику абсурда, которой следуя и жили и живут самые западные из славян. Чехи. Ту самую, по которой к победе ведут все двери, включая заднюю. Но не сложилось. Главное слово романистом, может быть, и не было сказано, но это не оправдывает слепоты критика и гражданина Арне Новака, потому что куда более веское слово поэта все-таки прозвучало, наполнило чудесной лирикой роман. Отчетливой и необыкновенно трогательной, как гимн самой республики.

Где же дом мой? Где же дом мой?

Где вода журчит в лугах,

Где леса шумят на скалах,

Где в цветах весною сад

И земной рай видит взгляд!

Вот она, земля прекрасная,

Чешская земля, дом мой,

Чешская земля, дом мой!

Все атрибуты, все образы и запахи на месте, но адрес… именно он, конкретные улица и дом, отсутствуют. Поразительным образом при чтении романа о бравом солдате Швейке выясняется, что это именно та ситуация и именно то положение, в которое поставил своего героя Ярослав Гашек. Как некоего обобщенного, типического чеха под пифагоровым трилистником штанов математически безукоризненного национального флага.

И в самом деле, где дом Йозефа Швейка, чеха, родом из Дражова у Страконице, сына Прокопа и Антонии Швейковых? Очевидно, в Праге, в городе, где со скандалом был однажды комиссован и выставлен из родных карлинских казарм солдат-сверхсрочник. Это понятно. Но где же именно “в цветах весною сад и земной рай видит взгляд”? В черновике романа — киевской повести тысяча девятьсот семнадцатого “Бравый солдат Швейк в плену”, как в образцовом русском тексте — “под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту”; адреса и явки вываливаются на стол в первом же абзаце:

“Императорский, королевский областной уголовный суд в Праге, четвертое отделение, постановил конфисковать имущество Йозефа Швейка, сапожника, последнее местожительство Крал, Винограды, за преступление, состоящее в переходе на сторону неприятеля, государственную измену” и т. д.

Другое дело — роман, начатый на исходе зимы 1921 года в Праге, текст, совершенно сознательно и с самого начала строившийся как чешский. И потому граница местопребывания и местонахождения “дома моего” у главного героя предельно размыта и неопределенна. Все, от чего может танцевать читатель, — пивная “У чаши” на улице с названием На Поле Боя (На Бойишти). Ни один чех, нормальный или ненормальный, не пойдет на пару пива дальше, чем за полквартала. Пять минут хода — предел терпения и выдержки желающего выпить и поговорить. Что же тогда получается?

Ничего определенного, улица На Поле Боя находится в пражском районе Новый Город (Нове Место), но у самой границы с другим, не менее известным — Винограды (в ту пору еще королевские, Краловске). И там и там “в цветах весною сад и земной рай видит взгляд”. А с ратушной башни Нового Города можно увидеть, “где вода журчит в лугах, где леса шумят на скалах”, впрочем, и с высоты виноградовской водонапорной башни тоже. И что же? Читаем дальше, ждем и надеемся, что все-таки автор проговорится. И… и... дожидаемся. Глава седьмая. К герою, у которого после тюремных приключений обострился радикулит, является в дом врач и первым делом говорит: