Чтение онлайн

— Я успел привыкнуть к тебе, — признался Перельман.

На дворе было 8-ое мая 2094-го года. Стокгольм купался в лучах теплого солнца. Опираясь на костыли, я стоял на крыльце перед ступенями больничного корпуса, с которых мне вскоре предстояло сойти, а затем пройти триста ярдов по тенистой аллее, до кованых ворот, чтобы навсегда покинуть госпиталь имени Святого Луки.

За воротами лежал чужой, враждебный мир.

— Я к тебе тоже, — ответил я со вздохом.

Бюрократический аппарат сработал как часы: в день выписки из больницы мне по описи вернули три сумки с немногочисленными пожитками, изъятыми из моей прежней съемной квартиры в Сиднее, которую освободили за неимением жильца, еще в начале 90-го. Среди вещей оказался и мой старый наручный коммуникатор.

Натягивая на себя старые джинсы, мне пришлось пробить в ремне лишнюю дырку, чтобы затянуть их как следует. Футболка, когда-то бывшая в обтяжку, на мне висела. Серая олимпийка была мешковатой, будто с чужого плеча. Мой вес достиг максимальной отметки в сто шестьдесят один фунт, дальше которой двигаться пока отказывался.

Если не считать плачевного физического состояния, то мои дела, в целом, выглядели не так уж плохо. Любой встретивший меня полицейский, проведя сканером, распознает меня как Димитриса Войцеховского, гражданина Содружества и полноправного члена общины Сиднея, с моей подлинной биографией, последние записи в которой: с сентября 2084-го по май 2089-го — сиднейский полицейский, с мая 2089-го по май 2094-ый — служба по контракту под грифом «секретно». Не знаю, правду ли сказал Чхон о моем низком балле по шкале Накамуры. Но формально я был абсолютно чист перед законом.

На мой реанимированный финансовый счет, где все эти годы пылились мои сбережения со времен работы в полиции, обесценившиеся за годы военной инфляции, было перечислено вознаграждение за один год службы, размер которого был более чем достаточен, чтобы долго «продержаться на плаву». Оставшиеся средства, по закону, должны были быть выплачены мне ежемесячными долями в ближайшие десять лет либо использованы для таких целей как финансирование покупки жилой недвижимости, получение образования или открытие бизнеса.

Впервые за пять лет я был свободным человеком, никак не ограниченным в связи и доступе к информации. Я мог связаться с любым из своих знакомых. Мог восстановить свои страницы в социальных сетях, дав всем знать о своем воскрешении, или создать новые. Более того. Впервые за всю свою жизнь я был свободен и во всех остальных отношениях. Мог поехать куда угодно, заняться чем угодно, начать совершенно новую жизнь.

И все-таки пустота в моем сердце навевала тоску. Через два дня мне должно было исполниться тридцать три года. Но я не представлял себе, где и с кем я проведу этот день, что вообще значит эта дата, что мне делать дальше. Я был настолько одинок, насколько это можно себе представить. И, по-видимому, еще не научился жить с собой в гармонии.

— Знаешь, что я чувствую, глядя вперед? Мне хочется вернуться назад в палату, задернуть жалюзи и зарыться с головой под одеяло, — признался я врачу, который за месяцы лечения стал едва ли не самым близким мне человеком.

— Понимаю тебя, Димитрис, — врач ободряюще потрепал меня по плечу. — Но время пришло. Ты достиг потрясающих успехов. Твой случай был уникален по своей тяжести. Теперь я могу это тебе сказать. Но ты совершил настоящий подвиг и восстановил свое здоровье уже достаточно, чтобы начать постепенно возвращаться к нормальной жизни.

Поколебавшись, Перельман продолжил:

— Ты один из немногих моих пациентов, кого я отпускаю в мир с чистой душой. Ты показал себя очень волевым человеком. Я не сомневаюсь, что ты справишься и дальше.

— Спасибо. Хотел бы и я так же в это верить.

— Если тебе когда-нибудь станет тяжело — мой номер у тебя есть. Ты можешь звонить мне в любое время, когда захочешь. Ночью, в выходные, без разницы. Я серьезно. Всегда лучше позвонить тому, кто тебя поймет, и высказаться, чем сидеть в одиночку с тяжелыми мыслями.

— Спасибо тебе, — кивнул я. — Спасибо за все.

— Тебе ведь есть куда пойти?

— За это не беспокойся.

На мое имя было забронировано место в одной из недорогих гостиниц Стокгольма, которую порекомендовал Большой Пит незадолго до того, как он с Донни и еще кое-кем из ребят вынужденно подались Сидней из-за проблем со стокгольмской визой. Она-то и станет отправным пунктом для моих новых мытарств.

«Соберись, Димитрис», — сказал я себе наконец. Вздохнул. И сделал первый смелый шаг вперёд.

§ 66

Проклятый зрительный нерв напомнил о себе незадолго до окончания смены. Но я продолжал работать, опустив голову и сцепив зубы, чтобы не застонать. Такое уже бывало. Оставалось лишь терпеть. Рано или поздно боль должна была прекратиться.

Я знал о боли практически все — мы с ней были неразлучны, как сиамские близнецы. Правда, иногда она все же покидала меня, будто ей требовался отдых. Но я всегда знал, что рано или поздно она вернется. Симптомы были хорошо мне знакомы. В такие моменты, как этот, глаз начинал конвульсивно дергаться, а лоб покрывался холодной испариной. Худших мучений, чем эта, я не знал. Зрительный нерв причинял мне больше страданий, чем суставы и позвонки перед переменой погоды. И даже больше, чем нога.

«Постоянно терпеть такую боль — ненормально», — как всегда, стали исподтишка подкрадываться ко мне подлые мысли. — «Врачи не спроста говорят тебе это. Человек не должен испытывать такие страдания. Есть множество препаратов, способных облегчить боль. И это вовсе не наркотики. Миллионы людей живут полноценной жизнью, свободной от мук, лишь благодаря медикаментам…».

Но я не внимал голосу дьявола. Мое тело могло сколько угодно молить о пощаде, но дух, который руководит этим телом, не будет сломлен. Я прекрасно понимал, что моя воля — это все, на чем держится моя жизнь.

— Димитрис, — в дверь бытовки без стука вошел старший смены, впуская следом за собой оглушительный грохот, который разом заполонил собой все пространство помещения.

Торопливо заперев герметичную дверь, сняв наушники и вздохнув, мастер спросил:

— Ну что ты там ковыряешь его битый час? Сделай перерыв, чаю хлебнем.

Отраслевое профсоюзное объединение недавно добилось для работников права употреблять чай и кофе с разумной периодичностью вне обеденного перерыва, за что раньше были предусмотрены денежные штрафы. Эта маленькая победа, а на мой взгляд скорее насмешка со стороны работодателей, вызвала настоящий восторг у старшего смены, будто он лично возглавлял недавнюю забастовку и вел переговоры с союзом работодателей. Я относился к таким вещам намного спокойнее, а сейчас мне и вовсе было не до этого. Сцепив зубы, я продолжал ковырять отверткой вышедший из строя резервный аккумулятор, контуры которого расплывались перед глазами. Занимаясь чем-то, легче переносить боль, чем сидеть за чашечкой чаю.

— Эй, с тобой все вообще в порядке? — неуверенно спросил старший, подходя ко мне. — Ты мокрый весь. Глаз дергается. Что там с тобой? Принимал что-то? Дружок, ты же знаешь, сейчас у нас с этим строго…

— Я не принимаю наркотиков, — сквозь зубы проскрежетал я.

Конечно, он не поверил мне. Как и почти все, с кем мне приходилось пересекаться на работе, напарник сторонился меня. Когда он смотрел на меня, в глазах была видна опаска. Я прекрасно знал, что он говорит обо мне после окончания смены. «Бывший наемник. С головой у него не все в порядке. Молчит, угрюмый такой, глазами злобно на меня косится. Иногда аж страшно становится. Угораздило же начальство определить меня с ним…». Или как-то так.