Чтение онлайн

Что?!

Это будет куда безболезненней, чем разговор с Лавровым.

Кирилл Александрович отвечает, когда я уже собираюсь трусливо отключиться и отделаться сообщением.

— Да? — он спрашивает подозрительно спокойно.

Негромко, но отчетливо, словно за спиной стоит.

И хочется даже оглянуться, но я забираюсь, как суслики, на выступ и прижимаюсь лбом к прутьям и, с завистью глядя на сонного и беззаботного Раджахана, тоскливо отвечаю:

— Здравствуйте, это Даша.

Кирилл Александрович молчит, давая, видимо, проникнуться уровнем глупости. Ну да, я так-то у него в контактах забита как Штерн, сама видела, и представляться было лишним.

С его точки зрения.

С моей точки — для отсрочки смертной казни все средства хороши. Я могу еще про погоду спросить. В тени сегодня, например, двадцать семь.

И…

— Вы нас очень потеряли, да? — вопрос звучит храбро, отважно.

Ладно, жалко он звучит, и голос у меня дрожит, а сердце шумно ухает.

— Даже не знаю, Ште-е-ерн, — задумчиво тянет Кирилл Александрович, — вы в зоопарк уехали в девять утра. Сейчас сколько, Дарья Владимировна?

— Четыре.

Я отвечаю на выдохе, а в ответ снова тишина.

А он молчит, потому что матом крыть воспитание не позволяет, а культурных слов для меня нет, или потому что нож, дабы прирезать, выбирать удобней в тишине?

Их ведь много.

Ампутационный — большой, средний и малый, — мозговой Вирхова, резекционный Бергмана, резекционный Лисфранка, нож Эсмарха…

Тьфу, черт.

Здравствуй, топочка[1].

Лучше бы ты на паре так вспоминалась, как сейчас.

— Кирилл Александрович…

— Что, Дарья Владимировна? — он устало и тяжело вздыхает.

— А мы медведей смотрели, — говорю с полным осознанием, что заисикиваюсь, но жить хочется, — белых, и крокодилов, и бегемота, а еще обезьян и…

— А писца видели? — интересуется заботливо.

— Это намек, да? — я в свою очередь интересуюсь осторожно.

— Ну что ты, Дарья Владимировна, какие намеки в наших с тобой отношениях? — ласково вопрошает он…

И вопрос его звучит как-то странно близко.

Так близко, что я оборачиваюсь и утыкаюсь взглядом в солнцезащитные очки на темной макушке. Ниже лоб и брови черные нахмурены.

Глаза.

Опять почти черные.

— З-здрасьте… — я улыбаюсь.

И неловко оступаюсь.

— Штерн, объясни, почему от тебя вечно одни проблемы? — Кирилл Александрович злится и морщится.

Я же молчу и ледяную бутылку воды, обмотанную платком, ему протягиваю. Мы сидим на краю фонтана.

— Извините.

Падая, я заехала Лаврову рукой по глазу. В руке был телефон.

— У меня завтра врачебная комиссия, — бубнит он, прикладывая бутылку.

— Хотите тоналку одолжу? — бодро предлагаю я. — Или еще можно…

«Еще» предложить не успеваю, на меня выразительно смотрят, и я замолкаю.

Во избежание.

Купания в фонтане, например.

— Вы хотя бы ели сегодня? — отнимая бутылку, спрашивает наконец Кирилл Александрович.

— Угу, — я активно киваю китайским болванчиком, в тишине, какой-то нашей с ним, поскольку внешний мир шумит все также, мне сидеть надоело, — мы два раза в кафешки заходили. Один раз в пиццу, а второй в нормальную. Суслики даже суп съели!

Водой, кою некоторые решили столь невовремя испить, Кирилл Александрович давится и на меня ошарашенно смотрит.

— Что? — переставая долбить его спине, возмущаюсь я.

На всякий случай.

— Дарья Владимировна, они не едят суп.

— Ну… — я замешкалась, — я умею убеждать.

Шантажировать.

И обещать сотку, если съедят суп.

— Как?

От ответа меня спасают сами суслики.

— Кирилл! Кирилл! — раскинув руки, они наперегонки несутся от боковой дорожки и Милы с Ромычем.

На мгновение мне кажется, что Лавров не удержится и в фонтан купаться отправится вместе с монстрами, но он их ловит и по макушкам треплет.

И замирает.

Я же смотрю, как Мила в отдалении машет рукой и жестами показывает, что потом позвонит. Хорошо, ответить я не успеваю, потому что зловещее шипение заставляет оглянуться на Кирилл Александровича.

— Штерн…

Он разворачивает ко мне сусликов.

И я вздрагиваю.

Черт.

А точнее Чеширский кот, у коего улыбка больше на Челси тянет, и зеленое неопознанное чудовище.

[1] Топочка — топографическая анатомия и оперативная хирургия.

— А-а-а-а-а-а-а, — Ян завывает на одной ноте, старательно завывает.

И соседи снизу ему столь же старательно аккомпанируют по трубам.

— У-у-у-у-у, — продолжает дальше повторять алфавит суслик, когда я, удерживая одной рукой его голову, пытаюсь второй оттереть дурацкий грим с другой щеки.

Офигенно стойкий грим.

Ни водой, ни с мылом он стираться не стал, и купленные — до магазина, сверкая глазами, сгонял Кирилл Александрович — средства для снятия макияжа на любой вкус и цвет лишь слегка его размазали, ухудшив ситуацию.

Из неопознанного зеленого чудовища с желтыми глазами Ян стал… Гринчем. Об этом завороженно сообщает притихшая Яна, сидящая рядом с братом на стиральной машине в ванной. Ее отмыть тоже не получилось.

— Не, он Шрек, — я не соглашаюсь и переключаюсь на лоб, а Ян на протяжное: «И-и-и-и…»

— А, по-моему, больше на Халка похож, — вносит свою лепту от дверей Кирилл Александрович.

Он, к моему удивлению, даже почти не сердится, ибо смирился.

Кажется.

По крайне мере его бормотание: «ну хотя бы живы» вполне можно принять за смирение и осознание, что да, главное — все живы, а разнесенный в хлам дом, спаленная кухня или несмываемый красочный ужас — это уже второстепенные мелочи жизни.

— Или у суслика ветрянка, — глядя на гневно сопящую рожицу монстра, я смеюсь, — когда родители, не заморачиваясь, в зеленке полностью искупали.

— У нас однажды вызов был, — Кирилл Александрович ухмыляется, — дитё на себя полный флакон вылил и губы с языком все зеленые были, родители перепугались, что он ее напиться успел.

— И что? — я на миг оглядываюсь и даже Ян притихает, с любопытством слушая. — Посоветовали сфотографировать и наслаждаться зрелищем?

— Ага, — Лавров хмыкает, — он ее лизнул и пить не стал, ему видите ли не понравилось.