Чтение онлайн

— Ну-у-у, — суслики тянут вместе и на дядю смотрят обиженно.

История их не впечатлила.

Меня же не впечатлили средства для снятия макияжа.

— Все, — я бессильно опускаю руки, — сдаюсь. Это несмываемо.

Оттолкнувшись от стены, Кирилл Александрович подходит ко мне, и сусликов мы меряем одинаково критичными взглядами.

— Через час Ника звонить будет, — хмуро сообщает Лавров и на мой недоуменный взгляд со вздохом поясняет, — моя сестра.

Мама сусликов?

— Ну звонить — не значить видеть… — бодро начинаю я.

Но Кирилл Александрович уточняет:

— По скайпу звонить.

— Значит видеть, — заканчиваю упавшим голосом.

И мы с ним уныло переглядываемся и снова смотрим на сусликов, а те, сложив руки на груди и гримасничая, показывают нам языки.

— Мама испугается, — зловеще сообщает Ян.

— Опять скажет, что ты за нами плохо следишь, — ябедничает Яна.

А лучший дядя, игнорируя мой взгляд, задумчиво информирует:

— Знаешь, у меня где-то мочалка была из сизаля.

— Это которая самая жесткая?

— Ага.

— А пенза есть? — я кровожадно предлагаю альтернативу.

— Наждачку можно поискать, — с энтузиазмом окликается он.

И глаза сусликов с каждым нашим словом округляются все больше, и улыбки медленно сползают с их бледнеющих лиц.

— Не надо пензы… — испуганно шепчет Яна, прикладывая ладошки к разрисованным щекам.

— И наждачки тоже, — сглатывает Ян.

Визжат они хором и, шустро лавируя, пытаются сбежать. Вот только Лавров их перехватывает поперек талии и поднимает, прижимая к себе. Ноги сусликов молотят воздух, вопят они радостно, хохочут.

И мой возмущенно-сердитый возглас вырывается раньше, чем я его даже осознаю:

— Кирилл Александрович, осторожней!

Они уже в коридоре, он их тащит под мышками, кружится и грозным голосом обещает позвать Мойдодыра для самых нечистых трубочистов. И от моего вскрика Лавров разворачивается, смотрит с удивлением, насмешливо приподняв брови.

— Штерн, я своих племянников никогда не уроню.

Он утаскивает их в гостиную, и счастливое повизгивание с рычанием раздается уже оттуда, а я смотрю на зеленый ватный диск, все еще зажатый в руке, и приваливаюсь к машине.

Большей дурой я себя еще не чувствовала.

Я люблю летние вечера на грани ночи.

Когда взбитая пыль оседает до следующего дня, уходят последние трамваи в депо, неспешно катятся полупустые автобусы, ветер приносит запах подступающей ночи и на бледно-желтом небе с алым закатом проступают серебристые звезды.

Город засыпает, растворяя суету мегаполиса.

А во дворе как всегда оглушительно пахнет жасмин.

И домой я не тороплюсь, бреду неспешно и торможу, видя на лавочке у моего подъезда человека. Он сидит, сгорбившись, натянув капюшон толстовки на голову.

Рядом лежит огромный букет роз.

Коричневых.

— Привет, — я останавливаюсь рядом с ним.

Он же вздрагивает и поднимает голову.

— Данька… — улыбается неуверенно, печально и привычным движением взлохмачивает и без того растрепанные волосы.

От идеальной прически ни следа, и он успел обрасти как бирюк.

— А я тут… тебя жду…

Лёнька вскакивает и снова взлохмачивает волосы.

— Зачем? — он выше, и мне приходится задрать голову и отступить на шаг.

От него умопомрачительно веет Kilian Straight to Heaven Extreme, который я подарила на Новый год, и мне хочется его обнять, прижаться, вдыхая личное успокоительное и афродизиак в одном флаконе.

— Данька, я не могу без тебя, — у него взгляд побитой собаки.

И обиды все враз забываются сами, и я тоже готова признать, что без него не могу, а если и могу, то как-то не так.

Плохо могу.

— Я кретин, Дань, и зануда. Формалист, совсем безмозглый тип и просто идиот.

— Самокритично, — я хмыкаю и обойдя его, сажусь на скамейку.

Касаюсь бутонов роз.

Настоящие.

Пусть и кажутся неживыми, и вблизи они бронзовые, а не темно-коричневые.

Лёнька уверяет, что они под цвет моих глаз. Я не спорю, пусть мама считает, что у меня глаза медовые, а Димка с папой отстаивают, что цвета балтийского янтаря.

Я соглашаюсь со всеми.

— Где ты их берешь? — проведя рукой по стеблю без единого шипа, поднимаю голову и смотрю на Лёню.

За те три года, что мы встречаемся, бронзовые розы — неизменный символ раскаянья, примирения и мучительной тайны, где Леонид Аркадьевич их достает в любое время года и суток.

— В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик[1]… - Леня отвечает как всегда.

И моя улыбка появляется сама.

— Дурак.

— Знаю, — он выдыхает, садится вполоборота и прикладывает мою руку к своей щеке. — Простишь?

Будто у меня есть выбор.

На раскрытой ладони мне протягивают жвачку в синей обертке с красным сердцем и желтым буквами.

Любовь это…

— Мама там борщ приготовила и заразы, — я вздыхаю и капитулирую окончательно.

Сдаюсь на милость победителя.

И победитель победно и радостно улыбается все семь этажей лифта, пока я ворчу, что он бирюк и бомж, с которым невозможно целоваться, поэтому ласты свои в мою сторону протягивать будет только после бритья.

Но предательская улыбка меня выдает, букет роз все же падает на пол.

И до квартиры мы добираемся еще нескоро.

[1] Х.К. Андерсон «Снежная Королева»

Суббота подкрадывается внезапно, сваливается сверху, как я, когда Лёнька, устав наблюдать за моими хаотичными метаньями по спальни, перехватывает и дергает на себя.

— Verweile doch! Du bist so sch"on![1] — он хохочет, а я воплю, что десять, проспали.

И Лавров меня укокошит.

Даже удивительно, что телефон до сих пор не разорвался от его звонков.

— Данька, сегодня суббота, — сквозь смех просвещает Лёнька, забираясь руками под топ, — ты совсем на своей кафедре заработалась.