Чтение онлайн

Ян бьет лопаткой по голове белобрысого парнишку, кидается с кулаками, и Яна его подбадривает, пытается добавить ведерком.

И к монстрам я срываюсь, замечая боковым зрением, что сорока тоже подрывается и всплескивает руками.

— Владик!!! Ваши дети чудовища! — рявкает мне на ходу. — Бандиты! Ты чего творишь, сволочь малолетняя?!

Она пытается схватить Яна, но я успеваю раньше.

— Руки убрали! — рявкаю, не узнавая себя.

И сорока отшатывается, заслоняет свое драгоценное чадо, которое вопит, высовывая голову:

— И никому вы не нужны! Сироты, сироты, сироты… Дядя вас в детдом отправит, бе-е-е! Вы ему жить мешаете!

— Влад! — мамаша отдергивает свое чадо, но без особого возмущения.

Возмущение ее целиком и полностью направлено на меня.

— Ты посмотри, что твои поганцы устроили! Безродительщина, беспредел! Да на вас в опеку заявить надо, строит тут из себя фифу, поглядите на нее! За детьми научись смотреть сначала!

— Даша, он первый начал! — Яна требовательно дергает меня за футболку.

— Что?! — сорока, отрываясь от осмотра ненаглядной кровиночки, взвивается. — Это мой Владик первый начал?! Да как ты смеешь, паршивка?! Да мой Владик никогда б первый не начал. Все, все видели, кто первый драться полез!

— Он сказал, что мы сироты и нас никто не любит, — Яна выпячивает нижнюю губу, а Ян начинает активнее вырываться и пыхтеть. — Даша, он говорит, что Кирилл нас едва терпит, и мы ему скоро совсем надоедим.

— Это правда! Мама, скажи, ты сама так говорила! — Владик обиженно кривится. — Вас родители бросили! Сироты! И дядя ваш от вас скоро откажется!

И Ян все же вырывается, выкручивается из моих рук и под оханье сороки опрокидывает Влада на землю.

— Не смей, не смей так говорить!!! — Ян беспорядочно молотит его, вцепляется мертвой хваткой. — Нас никто не бросит! Нас любят! Мы не сироты!

— Мама!!! — Влад визжит.

И расцепить этот клубок невозможно.

Мне расцарапывают руку и заезжают по ноге, когда я пытаюсь их разнять. Сорока мельтешит, причитает и скорее мешает, чем помогает.

Другие же дети с родителями смотрят, столпившись полукругом.

А Яна лезет, вопя, что надо помогать, и я уже готова заорать благим матом в лучших традициях Эля, когда рядом звенит сталью голос Лаврова:

— Разошлись все.

Ему удается отодрать Яна от противника за секунду, удержать брыкающее и орущее тело и скомандовать мне:

— Быстро домой.

С прибежавшей сорокой разговаривает Кирилл Александрович.

В коридоре, и от его ледяного вежливого тона хочется поежиться даже мне.

Но не сороке.

Она выступает, ругается.

И я закрываю дверь кухни, кидая строгий взгляд на Яна, который порывается спрыгнуть со стола и в коридор выбежать отстаивать правду.

— Он первый начал, — суслик бурчит, когда я прикладываю к его левому глазу замороженное мясо, и дергается с шипением. — Холодно.

— Потерпишь.

— Ты нам веришь? — он все-таки отводит мою руку и упрямо смотрит мне в глаза.

— Верю, — я вздыхаю и лед к начавшему заплывать глазу снова прикладываю, — но драка не лучший выход. Надо… уметь мирно урегулировать конфликт, и вообще на дураков внимание не обращают.

— Нет, — Яна несогласно фыркает и, пододвинув стул, забирается на стол, усаживаясь рядом, — мы что, должны были промолчать?!

Я прислушиваюсь к крикам сороки, и педагогические навыки — это не мое, потому что… суслики правы и на их месте я бы поступила точно также.

И мирное урегулирование конфликтов может идти в задницу.

— Нет, — признаю неохотно и лезу за ватными дисками и перекисью.

У Яна еще рассечена бровь и сбиты костяшки.

— То есть мы правы? — Яна настырничает.

— Правы, — я бормочу, заставляя суслика повернуться еще больше к свету и рассматривая его боевое ранение.

Зашивать, кажется, не надо, но Кирилл Александрович пусть лучше смотрит сам. Кто из нас специалист с дипломом?

— Тогда ты скажешь Кириллу, чтоб он не ругался? — они спрашивают почти хором.

И я замираю, скашиваю глаза, чтобы увидеть два напряженных взгляда.

Суслики — чужие дети, я не имею к ним никакого отношения и уж тем более мне не следует говорить что-то Красавчику об воспитании, вставать на их сторону, защищать.

Это не мое дело и меня не касается, как и тогда, в машине, но в серых глазах слишком много надежды и чего-то еще, отчего я не могу сказать им нет.

— Я ему скажу.

Обещаю со вздохом, и моему обещанию вторит уставший голос Кирилла Александровича за спиной:

— Что ты мне скажешь, Штерн?

Я оборачиваюсь, Лавров маячит на пороге кухни. И выглядит он вымотанным и хмурым. Трет подбородок и, окинув нас всех цепким взглядом, подходит, оттесняет меня, забирая из моих рук перекись.

— Что Влад первый начал, — я кошусь на сусликов, а те активно кивают, и Кирилл Александрович прикрикивает, чтоб башкой не мотали, мешая, — и у него кошмарная мамаша. Она… неприятная, просто противная. И суслики были правы, поэтому не надо их ругать и наказывать. И пороть, как просила сорока, тоже не смейте. Я… я вам не дам!

Изумления на квадратный метр слишком много. И я не знаю у кого его больше от моей запальчивости: у меня или Лаврова?

Он замирает с распакованным пластырем в руках, оглядывается на меня через плечо и усмехается:

— Знаешь, Дарья Владимировна, ты не перестаешь меня удивлять.

В его голосе калейдоскоп эмоций, и пока я пытаюсь их разобрать, Кирилл Александрович отворачивается и пластырь Яну наклеивает.

— Так, дебоширы, переодеваться шагом марш, — Лавров ссаживает сусликов на пол, дожидается, когда они скроются, и разворачивается ко мне.

Улыбка на его лице поистине дьявольская, и интересуется он на редкость вкрадчиво:

— Мне не сметь, Дарья Владимировна? И детей не пороть? И ты не дашь, да?