Чтение онлайн

Разглядывает с прищуром противоположную стену и поворачивает голову в мою сторону, чтобы с непонятным оттенком удовольствия констатировать:

— Все-таки открыла.

— Самонадеянно.

— Думаешь?

— Открыть могли родители…

— Они в Карловых Варах.

— … а я здесь не живу.

— Я заметил.

Он разворачивается, разглядывает.

И сканирующий взгляд с ног до головы ощущается остро, заставляет забыть о возражениях. И вспоминается, что волосы заколоты карандашом, а любимые тапки с единорогами — редкостное дурновкусие, которое Лёня категорически запретил носить у себя.

Я переступаю с ноги на ногу, отступаю и сторонюсь, пропуская его:

— Проходите… Кирилл Александрович.

Закрываю дверь, а его взгляд сверлит между лопатками. И я мешкаю прежде, чем к нему обернуться и услышать ироничное:

— Поговорим?

Поговорим.

Я киваю и подхожу, чтобы поднять голову и озвучить то, о чем думала всё или почти всё это время:

— Die Ware — это товар, der Grenze — граница.

Завтра товар должен быть по ту сторону границы.

Вот что сказал Лавров в кабинете, глядя мне в глаза.

И, наверное, стоит насторожиться, не самая лучшая фраза и за вечер я успела придумать ей сотню объяснений, от которых можно сразу мчаться в полицию и бояться собственной тени. Вот только не страшно и в полицию бежать я даже не думала.

— Молодец, — сейчас он тоже смотрит мне в глаза, хвалит с наигранным восторгом и прищелкивает языком, — но ты лучше на латынь такой упор делай, Штерн. Полезней будет.

— И безопасней?

— Пра-а-авильно, радость моя, — Кирилл Александрович одобрительно ухмыляется, — можешь иногда соображать.

Спасибо.

Я возмущенно фыркаю и демонстративно складываю руки на груди. Прищуриваюсь с презрением, и у нас очередная игра в гляделки, которая, пожалуй, скоро станет привычкой.

— Я еще и думать иногда умею, Кирилл Александрович, — задушевным тоном делюсь великой тайной.

— За полгода не заметил, — он злорадно скалится.

И в ответ хочется треснуть, но… стоп.

Кирилл Александрович не Эль, Вано или Ромыч, он не друг и не приятель. С ним нельзя разговаривать в подобном тоне и перепираться.

Это… неправильно.

И стоять в коридоре в сантиметрах друг от друга тоже неправильно.

Возводимое мной в ранг священности личное пространство первый раз в жизни дает сбой, коварно подводит.

— Кирилл Александрович, вы же поговорить хотели, — я напоминаю подчеркнуто вежливо и отступаю.

Поспешней, чем следовало.

И с мелькнувшем сожаления, которого быть не должно. Впрочем, сожаление от того, что Лавров перестает ухмыляться, усмехаться и насмешливо глядеть, становится враз серьезным.

Серьезным и уставшим.

Слишком измотанным, осунувшимся. И только сейчас я замечаю, что вместо глаз у него черные провалы, и без того заостренные скулы вырисовываются гротескно, а сама кожа кажется синеватой от за день выросшей щетины.

И на красавчика наш Красавчик в этот момент совсем не тянет.

— Вы ели сегодня? — вопрос вырывается сам.

— Что? — Кирилл Александрович моргает, и первый раз в его голосе проскальзывает растерянность.

— Я говорю, вы кушать будете? — ответа я не дожидаюсь и на кухню тяну его за рукав кожанки, которую он так и не снял. — Точнее есть. Говорить «кушать» моветон. Меня Зинаида Андреевна все время учит хорошим манерам, но я плохо учусь. Вообще она говорит, что «кушать» допустимо только в одном случае, когда приглашаешь к столу в вежливой форме. Ну «кушать подано, прощу к столу», знаете?

— Штерн…

— Да? — почему-то давать ему слово не хочется, и я бодро тарахчу. — Есть покупной плов и пельмени. Домашние. Мы с мамой сами лепили. Они в мае с па ездили в Миасс, а там музей пельменей есть. Мама добыла рецепты. У нас теперь морозилка забита пельменями на любой вкус. Есть «Полтавские» с говядиной и свининой, «Рыбацкие с юшкой», они с семгой, «Брянские» с уткой, «Речные» с щукой, еще с черносливом и брусникой. С брусникой они в розовом шампанском. Вы какие будете?

Перестав с крайне занятым видом разглядывать морозилку, я оборачиваюсь к Лаврову, натыкаюсь на веселый взгляд, подрагивающие от смеха губы.

И хохотать он начинает неожиданно.

Искренне, от души и предательски заразительно. И вместо обиженного: «Чего смеетесь?» я сама невольно улыбаюсь.

— С семгой и с говядиной, — Кирилл Александрович объявляет решительно, задорно и, стянув куртку, потирает руку. — Руки куда мыть, Дарья Владимировна?

Я указываю и спрашиваю, когда он возвращается:

— С кем вы сусликов оставили?

— С Аллой Ильиничной, — Кирилл Александрович устраивается на табуретке, подпирая спиной стену и вытянув ноги. — Они рассказали про… льва.

— Извините.

— Ты не виновата, — он хмыкает, и на миг обернувшись от плиты, я вижу, как Лавров болезненно морщится и со вздохом нехотя сообщает. — Это я должен был тебе рассказать сразу. Хотя бы… в общих чертах.

— Ну так расскажите, — я охотно соглашаюсь.

А Кирилл Александрович лезет в карман за сигаретами и вопросительно смотрит на меня.

— В музее, в конце, есть классный препарат. Легкие курильщика называется, — сообщаю мстительно и злорадно. — Вам понравится.

Скептический взгляд и вздернутая бровь свидетельствуют об обратном, и курить приходится разрешить.

— Про врачей без границ знаешь, Дарья Владимировна? — щелкая зажигалкой, на меня вопрошающе косятся.

Однако…

— Ну… — я опускаю пельмени и хмурюсь, — они без границ. Работают по всему миру. Зоны вооруженных конфликтов, бедные страны.

— Молодец, пятерка, Штерн, садись, — Кирилл Александрович ухмыляется, затягивается, чтобы выдохнуть облако дыма и сквозь него, склонив голову, с прищуром посмотреть на меня. — Я там работал. Пару лет назад. Вместе с Виктором, мужем Ники. Полгода, по контракту. В Кот-д’Ивуар. Слышала такое слово?

— Южная Америка?

— Африка, Дарья Владимировна, — Лавров усмехается и пачку сигарет задумчиво прокручивает на столе. — Отработали и вернулись, а пару месяцев назад позвонил Анри, с которым вместе работали, и предложил снова поехать. Я отказался, а Виктор согласился. Отправили их в Южный Судан. Не краситель, если что, Штерн.

На меня смотрят с насмешкой, и рожица ему в ответ выходит сама.

Да, география — это не мое, и из всех Суданов я знаю только судан III, которым препараты на гисте красят, но догадаться, что речь в данном случае не о красителях я в состоянии.