Чтение онлайн

— Остроумно, Кирилл Александрович, — я ядовито улыбаюсь.

И мне отвечают столь же ядовитой улыбкой:

— Пельмени готовы, Дарья Владимировна.

Я чертыхаюсь, а он продолжает:

— Вооруженные конфликты местных, эпидемии, голод, разруха… все как везде. Ничего нового. Вику просто не повезло. В одной из деревень заподозрили вспышку кала-азар. Так местные называют висцеральный лейшманиоз. Вик и еще семеро были отправлены туда. На лодках. В сезон дождей по-другому не добраться. Деревню обстреляли как раз, когда они осматривали больных. Виктора зацепило, многих убило, а лодка, на которой они приплыли, их дожидаться не стала. Пока местные сами доставали выживших в Уланг, а оттуда в Джубу, у Вика началось заражение. Его, конечно, лечат, но там все… сложно и со всем сложно, поэтому Ника улетела к нему.

Кирилл Александрович замолкает, и кухня погружается в тишину.

Странную.

Я смотрю на нарядно выложенные на тарелку пельмени и цепляюсь пальцами за стол. Я не могу повернуться к Лаврову, посмотреть на него, и, разрезая тишину, я механическим голосом озвучиваю очевидное:

— А вам оставили сусликов.

— Оставили.

— Почему… почему вы отпустили сестру… туда?

— Я не отпускал.

За спиной слышится скрежет табуретки, шаги.

Он останавливается за моей спиной.

— В Судан должен был лететь я. Написал заявление на отпуск за свой счет, заехал домой за вещами и получил сообщение от Ники, что она улетела, а дети с няней. Ждут меня.

Я не выдерживаю и оборачиваюсь.

В который раз слишком близко, мы вглядываемся, словно пытаясь прочитать в глазах ответы на незаданные и непонятные вопросы.

Кофе, поставленный по привычке, шипит вовремя, и я вздрагиваю, сторонюсь, давая Лаврову снять турку с плиты.

— А товар? — я слежу за его руками, плавными движениями и осторожно разлитым по чашкам кофе.

— Лекарства, — пустую турку Кирилл Александрович ставит в раковину, споласкивает и, стянув с моего плеча полотенце, деловито вытирает руки. — Не все можно достать в Судане и не все возможно привезти официально. Либо можно, но долго.

— Поэтому через границу нелегально?

Полотенце мне обстоятельно пристраивают обратно на плечо и усмехаются нехорошо:

— Да, у меня есть хорошие знакомые.

И развивать эту тему дальше не хочется, поэтому я лишь киваю и спрашиваю с преувеличенным интересом:

— Сметана или майонез?

— Первое, — тарелки на стол Кирилл Александрович уносит сам, и первый пельмень он заглатывает с шипением, обжигаясь, но довольно жмурясь. — Штерн, считай, незнание географии я тебе простил.

— А прямую извилину?

— Не дождешься, — он бубнит с набитым ртом.

И, кажется, пельменей варить надо было больше, ибо с моей тарелки Лавров тоже в наглую стаскивает, бессовестно уверяя, что ночью порядочные девушку пельмени не трескают.

— Я не порядочная, — я протестую и последний оставшийся пельмени отвоевываю, — но если еще хотите, то сейчас сварю.

Кирилл Александрович хочет.

И я не возражаю, когда он оттесняет меня от плиты, ворча, что я торможу, и сам доваривает. Почему-то в мой мир и мою квартиру этой ночью он вписывается очень легко, правильно, но думать об этом не хочется.

Вместо этого я достаю телефон и показываю ему наши с сусликами фотки.

Рассказываю.

Лавров же слушает, смеется, уточняет.

И уходит, когда утро окончательно вступает в свои права, а я зачем-то иду в гостиную и, спрятавшись за шторой, наблюдаю как он уезжает, оглянувшись на дом.

Выходные я провожу с пользой.

Спасибо Элю.

Он объявляется на пороге моей квартиры полвосьмого, когда я только засыпаю после ухода Кирилла Александровича.

— Ты чего дрыхнешь, Даха?! — возмущается он и топает прямым ходом на кухню, где без спроса залазит в холодильник. — О, пельмешки! Жизнь тебя разбаловала, Даха. Спишь, а солнышко давно встало!

— А я нет, — давясь очередным зевком, я приползаю следом и одним глазом, ибо второй открываться отказывается, наблюдаю, как Эль уминает недоеденные Лавровым пельмени.

— Ты ведь не против? — суя в рот очередной пельмень, спохватывается Эльвин.

— Ну что ты, радость моя, мой холодильник — твой холодильник, — щедро заверяю его и, кутаясь в халат, забираюсь с ногами на диван.

Гостеприимной хозяйкой в такую рань я быть не нанималась, тем более перед Элем. Заварить-сварить чай-кофе и сделать бутерброды он может сам, и где что лежит тоже прекрасно знает. За два года знакомства он не раз оставался тут ночевать, поэтому да, моя кухня — его кухня.

— Ты зачем приперся?

Способность думать и любопытство просыпаются только после протянутого чая с лимоном и тарелки с бутербродами, которую Эль, плюхнувшись рядом, пристраивает между нами.

— Поговорить, — беспечно отзывается он.

— О жизни? — я кошусь с подозрением.

Поговорить Эль, конечно, любит, особенно на парах, но в субботу до двенадцати дня он обычно предпочитает молчать и спать.

— О микре, — улыбка у него становится в тридцать два зуба.

А я давлюсь чаем и кашляю, пока меня с гиперзаботливостью стучат по спине.

— Нет.

— Ну, Даха…

— Ни за что…

— Ну, Дашуля…

— У меня и так психологическая травма, не провоцируй рецидив.

— На, Дашенция…

— Нет-нет-нет.

И да.

Эль уламывает, и два дня мы торчим у меня.

Пишем в две руки шпоры, поскольку прошлыми Эль щедро поделился с приятелем, а у того их изъяли, и я его гоняю по билетам, которые по ходу тоже приходится дописывать и дополнять.

И, когда вечером в воскресенье, звонит Лёнька и радостно объявляет, что затянувшиеся дела на заводе решены и он утром возвращается в город, я только согласно мычу и радость словами проявлять не спешу.

Точнее не могу.

У меня все еще соматический О-антиген, который представлен липополисахаридно-протеиновым комплексом, определяет серологическую группу Escherichia — самая любимая Escherichia coli — и вместе с капсульным К-антигеном и жгутиковым Н-антигеном является основой серологической классификации эшерихий. А Mycobacterium tuberculosis и Brucella melitensis паразитируют в макрофагах и за счет определенных механизмов избегают фагоцитоза, становясь недоступными для комплемента и антитела, а следовательно нейтрализация таких возбудителей обеспечивается координированным действием Th1, которые вырабатывают гамма-интерферон, и…