Чтение онлайн

Наследником египтян станет вся библейская, а затем и христианская традиция. Микрокосм гробницы, ладьи мертвых, станет микрокосмом Ноева ковчега. Мир, спасающийся от уничтожения за грехи былой жизни — и целиком помещающийся на корабле. Огромный, мрачный ковчег, который плывет по воде, кишащей трупами погибших от Потопа. Ной с помощью своего ковчега возрождает мир для новой жизни — как возродит его для жизни вечной Христос, плывущий в лодке апостола Петра по водам Генисаретского озера. А затем и идущий по этим водам аки посуху, словно бы сам становясь неким кораблем-Спасителем. Церковь, основанную апостолом Петром, богословы будут уподоблять кораблю, Святому Кораблю, идущему по бурным волнам мира сего, который враждебен своей Церкви. Поэтому в иконографических канонах готического искусства весь христианский мир — корабль, окруженный всевозможными ужасами и путешествующий к великому спасению. Вечное странствие христиан, этих новых аргонавтов, за Золотым руном Святого Агнца.

LEONARDO DA VINCI DILUVIO 1518

JEAN VIGO L’ATALANTE 1934

Обитатели корабля — избранные, как избран был Ной Богом, как отмечены христиане своей верой, как отделены от всего мира на своем корабле Тристан и Изольда. Лучшие герои Греции приплывают под стены Трои, и лучших из лучших отбирает Ясон, чтобы отплыть вместе с ними на корабле «Арго» в Колхиду за Золотым руном. Это те герои, о которых только и имеет смысл говорить; они не боятся ничего, а значит — не боятся плавания.

Корабль по сути своей героичен. Любой моряк — уже герой; он всегда выше ценим, чем простой смертный. Морские офицеры и матросы — это некая особая каста; морской флот — это элита государства. На корабле не бывает мирной жизни. Любой купеческий корабль был не просто сухогрузом, но и военным кораблем, испокон веков морское звание приравнивалось к воинскому. Оттого на кораблях всегда царила столь жесткая дисциплина, с дозорами и склянками: судьба всего корабля зависит от каждой мелочи, потому что в экстремальных ситуациях мелочей не бывает. Каждый член экипажа, от юнги до капитана, несет ответственность за судьбу всего судна. А значит, в этой безоговорочной иерархии заложен не диктаторский идеал, но начатки республиканского мышления. Море — это всегда республика; при всей дисциплине флот неразрывно связан с демократией.

Огромная часть военной истории — это сражения морских держав с сухопутными. Общий счет в этой борьбе — в пользу моря, и с немалым перевесом. Битва при Саламине, Трафальгарская битва, Цусима… О владычестве над морем мечтали чуть ли не все великие военные европейские державы, от России до Португалии. Однако для многих из них мечта эта так и осталась мечтой. Морской флот и сухопутная армия — две совершенно разные вещи. Корабль сделать намного труднее, это создание интеллекта и разума. Армия — это нечто большое и потому довольно инертное; корабль подвижный, он быстрее перемещается. В этом залог его победы.

Но есть здесь и оборотная сторона. В морской державе, как в самом море, есть что-то зыбкое, она словно собрана из мелких подвижных частичек. Сухопутная держава тяжеловесна, но распоряжается собой сама и держит свою армию под контролем. А сила морской державы отдана на волю волн. Выходя в море, люди со всех сторон оказываются окружены смертью. И какое бы золотое руно ни манило их, сверкая вдали, в присутствии владыки Посейдона они — всего лишь герои, обреченные на подвиг. Не более того.

Отчаянные, рисковые, они живут по законам своего, избранного, чисто мужского сообщества. Для обитателей берега они — органичная часть моря; находясь под постоянной угрозой смерти, корабль заимствует эту угрозу у окружающей стихии. В морской романтике есть неустранимый привкус романтики воровской. Недаром парижские апаши дали своему жаргону имя в память о корабле Ясона. «Арго» плыло в Колхиду за золотой мечтой, и целью его, возможно, был не столько златорунный агнец, сколько желтый дьявол. Приключения аргонавтов — это приключения самых настоящих морских пиратов. Тех, что в античную эпоху разграбили Крит, тех, с которыми чуть позднее безуспешно пытался совладать Юлий Цезарь. Тысячу лет спустя набеги викингов простирались до Америки и Сицилии, еще через пять веков весь Карибский регион превратился во флибустьерское море, а в эпоху «Звездных войн» появились пираты космические… Они, видящие лик смерти в каждой грозовой туче на горизонте, на долгие века станут образчиком лихой, нерассуждающей храбрости: опасные и отважные люди, в буквальном смысле не от мира сего, мира земного, стабильного — и потому несущие ему угрозу.

Порт — продолжение корабля на земле. В порту сохраняется то же самое ощущение плавучести, опасности и зыбкости, которое свойственно водной стихии. Это город, в котором надолго не задерживаются; в него приплывают, из него уплывают, но в нем не живут. Для матросов порт — мечта об отдыхе; для отправляющихся в плавание — то самое место, где рвутся связи, соединяющие человека с землей, место, где с него спадают узы обязательств. Порт — это место, где живет свобода. Порт открыт всему миру, и в первую очередь — миру смерти, то есть морю.

И точно так же «свободна» портовая нравственность, точно так же плавуча и зыбка. Этот миф о портовых городах, начатый античной Александрией и продолженный в Новое время Марселем, Севильей и Венецией, дожил до наших дней в гамбургском Репербане и амстердамской Улице красных фонарей.

Гавань — понятие прямо противоположное порту. Матрос не происходит из порта, для него это лишь краткая остановка на длинном пути; гавань — это родина, шхуна выходит из нее и в нее же возвращается. Гавань — это дом, который тебя защищает, окончание пути; это Итака для Одиссея, по возвращении в которую больше никогда не будет бурь. Порт — место, где встречаются все дороги, в нем все смешивается; это не Итака, это счастливая страна лестригонов, в которой забываешь обо всех опасностях — но лишь на время; порт — это не дом, это антидом, кратковременный привал, признак вечного кочевья.

Корабль без порта не существует. Корабль без порта — это проклятый корабль, он окончательно побежден и присвоен морем, он слился с ним. «Летучий Голландец», вечно скитающийся по водам мирового океана, сумасшедший, пьяный корабль, населенный призраками, скелетами и чудовищами… Эйзенштейн, хорошо знавший поэзию английских романтиков и французских декадентов, создал из их образов свой пьяный корабль безумия и солнечного удара — броненосец «Потёмкин», превратив революцию в экстаз бунта и соблазна. Покидая единственный свободный город России — порт Одессу, — «Потёмкин» обрекает себя на судьбу «Летучего Голландца», становясь из флагмана революции вечным мифом — и главным киномифом о корабле.

…Корабль-мир. Ладья мертвых, не то потерявшая курс к вечности, не то заплутавшая в ней, завязшая в водах, похожих на кровь… Потому что, как и показывал Босх, роль дозорного здесь по-прежнему исполняет шут. И корабль-спасение, корабль святости, корабль-мечта, островок человечности в холодном космическом океане, сбившись со всех курсов и лоций, превратился в своего двойника, свою тень: корабль греха, корабль-смерть, корабль-убийцу. И этот мир-корабль под всеми парусами несется к дьяволу и катится к черту.

JHERONIMUS BOSCH HET NARRENSCHIP 1500

DONALD CRISP & BUSTER KEATON THE NAVIGATOR 1924

GERHARD RICHTER STADTBILD MU 1968

RAINER WERNER FASSBINDER DER AMERIKANISCHE SOLDAT 1970

Жил-был некогда в Мюнхене мальчик. Он был маленьким, и, как все дети, он был хорошим. Мир вокруг был гораздо хуже маленького мальчика, ибо миры вообще хуже детей. Мир маленького мальчика имел высокие стены двора-колодца. В нем, под навесом, стояли баки для мусора, очень аккуратные немецкие баки очень приличной немецкой помойки. Помойка, хотя и прижалась к стене, все определяла — помойка всегда определяет мир в высоких стенах двора-колодца. Семья у мальчика была не слава богу. Мать молодая и интересная, с какими-то признаками не то чтобы даже интеллигентности, но интеллектуальности, таинственный отец и младший брат немного не в себе. Не-слава-богу семьи билось о стены двора-колодца, но вырваться из него было трудно, потому что двор-колодец, в котором также все не было славой-богу, был заключен в еще один такой же замкнутый двор-колодец квартала, а тот — в двор-колодец города, страны, мира. Вокруг мальчика ничего не было, кроме стен и помойки в углу, все определявшей. Не то чтобы маленькому мальчику было с этим трудно смириться — он ведь ничего другого и не знал, — но как-то все было очень жестоким. Жестокость определяла жизнь, без жестокости выжить было невозможно, и мальчик, оставаясь хорошим, поступал не слишком хорошо. Нельзя сказать, что он возненавидел мир и стал с ним бороться, он просто приспособился. Не испытывая ненависти, мальчик не испытывал и любви — не у кого было научиться. Дворы-колодцы никого не любят, ибо им любить некого — не любить же им помойку. Или детей. У мальчика не было любви вообще, никакой любви ни к кому и ни к чему, так как никого и ничего любить было не за что. Он любви не научился. Но у него было много нежности, он же был хорошим. Много-много нежности. Очень-очень много, неиссякаемый запас. Нежность без любви — это очень жестоко.