Чтение онлайн

Феллини показывает Великого инквизитора в современном его состоянии, когда царство «покоя и счастия» наступило и зверь ноги лижет:

Текст звучит безобидно и довольно мило.

Церковное дефиле происходит в одном из римских дворцов, выстроенных папами для своих семейств. Набитые сокровищами, они были воплощением мирской власти Servus Servorum Dei (Слуги слуг Господних), как титуловали себя папы. Палаццо Барберини с гравюры Пиранези — один из них. Строительство дворца было выполнено за довольно короткое время, уже в 1633 году все основные работы были закончены. Дворец, в то время самый большой после папского дворца в Ватикане, — творение двух гениев барокко, непримиримо враждовавших Бернини и Борромини. Палаццо Барберини — дворец-сказка, дворец La Belle au bois dormant (Спящей в лесу красавицы), зачарованный, балетный, воздушный. Чарующее место, околдовывающая архитектура. В то же время на гравюре Пиранези великолепное сооружение выглядит одиноко и меланхолично. Изображение сопровождает длинное и пышное название: Пиранези называет дворец не просто Палаццо Барберини, как остальные, а специально поясняет, что он является владением семейства Барберини, к тому же еще титулуя его Eccelentissima. Связано это с особыми обстоятельствами рода Барберини, привлекавшими в то время внимание всего Рима. В 1722 году умер последний представитель мужской линии рода, Урбано Барберини, оставивший после себя только дочь Корнелию. Для того чтобы род не прекратился, муж Корнелии князь Джулио Чезаре Колонна ди Шиарра и его потомки особым указом получили разрешение именоваться Колонна Барберини. Члены семейства Барберини не имели никаких других титулов, кроме почетного Ваше Превосходительство, но значение их фамилии было столь высоко, что вопрос о сохранении родового имени был вопросом престижа всего Рима, что и объясняет многословность Пиранези. Речь опять же о соотношении вечности и времени: вечность — это величие, время — вырождение. Однако нет ничего величественнее, чем римское вырождение. Об этом говорят лица аристократов, созерцающих модное дефиле Великого инквизитора у Феллини.

ПАВЕЛ ШИЛЛИНГОВСКИЙ ПЕТЕРБУРГ. РУИНЫ И ВОЗРОЖДЕНИЕ: ЛИТОВСКИЙ ЗАМОК 1923

АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ 2010-Е

COLE THOMAS THE COURSE OF EMPIRE: THE ARCADIAN OR PASTORAL STATE 1834

PIER PAOLO PASOLINI SALO O LE 120 GIORNATE DI SODOMA 1975

«Тошней идиллии и холодней, чем ода» — фраза из эпиграммы Пушкина всплывает в памяти при чтении великой книги маркиза де Сада примерно ко дню этак четвертому из тех, что в ней описаны. Книга называется Les 120 journees de Sodome, ou L’ecole du libertinage, что на русский почему-то переводится как «120 дней Содома, или Школа разврата», хотя либертинаж и разврат отнюдь не синонимы, и, как гласят словари, французское слово libertin означает приверженца свободы мысли в первую очередь. Свободомыслие предполагает отход от принятых норм, в том числе моральных или сексуальных, что может привести к распутству, но необязательно. Либертин Шодерло де Лакло, автор гениальных «Опасных связей» и сверстник де Сада (он был на год младше маркиза), вел добропорядочную семейную жизнь и ни в каких отклонениях от добродетели не был замечен.

Везде и все именуют творение де Сада романом, хотя к этому жанру литературы «120 дней Содома» трудно отнести. Маркиз, писатель, плодовитый до профессиональности, прекрасно понимал специфику жанра, дав миру два образцовых его примера: «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» и «История Жюльетты, или Успехи порока». Роман, будучи развернутым повествованием о жизни или отдельном ее периоде одного или нескольких героев, открыт миру, предполагая развитие сюжета на протяжении довольно продолжительного отрезка времени и связанную с этим смену мест действия. Мир «120 дней Содома» полностью замкнут. Действие происходит в замке Силлинг, построенном на одинокой отвесной скале. Единственный мост, соединяющий замок с реальностью, разрушен, все входы и выходы замурованы, так что пространство сжато до невозможности. Время, как гласит название, должно было занимать четыре месяца, с ноября по февраль, самые мрачные из всех европейских месяцев, но в реальности де Сад, не успевший закончить роман, дошел лишь до конца осени. Персонажей много, общим числом 46, но они не появляются по ходу повествования, а заявлены в самом начале списком, как действующие лица в пьесе. Часть из них охарактеризована с различной степенью подробности, а часть просто обозначена и даже не имеет имен, подобно статистам. Огромную роль играет магия чисел: все кратно четырем. Персонажи делятся на мучителей и жертв, которых ровно по двадцать, в свою очередь разделенных на четверки и восьмерки.

Мучители:

— Четыре главных господина, все устроившие: герцог, судья, епископ, банкир. Рассказана история жизни каждого из них, и им даны наиболее пространные характеристики, как физические, так и психологические. Возраст — от сорока до шестидесяти.

— Четыре дамы-рассказчицы, опытные проститутки, нанятые господами. Описаны подробно, возраст — от 48 до 56.

— Четыре отвратительные старухи-прислужницы, столь же уродливые, сколь преступные. Они убирают и надзирают за жертвами, возраст — от 58 до 69.

— Восемь молодых парней с большими членами и криминальным прошлым, купленные за деньги. Они одновременно стражники жертв, их насильники и любовники господ. Четверо из них поименованы и описаны, четверо — безымянные статисты. Возраст — от 25 до 30.

Жертвы:

— Четыре жены господ, являющиеся к тому же и их дочерями. Внешность и характер каждой детально прописаны; они наиболее унижаемы и мучимы, служат на потеху всем, кто их захочет, в том числе и собственным отцам. Возраст — от 18 до 24, и все они женщины.

— Восемь девочек и восемь мальчиков, похищенные из благородных семейств насильно и преступно по выбору каждого из господ. Они все поименованы, все прекрасны и невинны, все девственные тинейджеры от двенадцати до пятнадцати лет.

Также в замке находятся шестеро безмолвных и безымянных статистов неопределенного возраста — повара и кухонная прислуга, в действии не участвующие.

Событий нет, есть только сцены. Длиннo для пьесы, скудно для романа. Повествование, разбитое на дни, сведено к перечислению действий, перемежающемуся разговорами, и являет собой нечто среднее между дневником и пьесой. Пространство замкнуто, но все действия исключительно физиологичны и направлены вовне. Герои едят, пьют, говорят, кончают, спят, просыпаются, видят, испражняются, кончают, раздают и получают удары, трахают, отдаются и так далее. Задействованы все пять чувств, но никакой внутренней жизни нет. «Подумал» или «пришла мысль» — такие слова в «120 днях Содома» отсутствуют. Нет внутренней жизни, поэтому никто и не переживает, а лишь испытывает: наслаждение или боль. И ничего другого. Язык — «слова, слова, слова» — описательный язык литературного стандарта XVIII века, он несколько суховат, иногда — излишне помпезен, но порой де Сад выдает фразы на зависть любому дадаисту:

Свое произведение де Сад не закончил. В том виде, в каком текст сейчас существует, он представляет собой длинную, занимающую чуть ли не треть всего повествования, экспозицию и всего 28 дней из 120. За это время единственная рассказчица даже не успевает закончить свою повесть. Жертвы-тинейджеры хотя и осквернены всевозможными способами, тем не менее сохраняют девственность как спереди, так и сзади, ибо господа договорились оставить проникновение на самый конец, и мучители никого не успевают убить. «120 дней Содома» — это еще и рассказ пожилой проститутки, начинающийся с самого ее рождения, скрупулезная повесть о жизни в ее развитии, как внешнем, так и внутреннем, и Дюкло, так зовут рассказчицу, много думает и переживает. Роман, помещенный в «роман», имеющий в себе признаки пьесы и дневника, усложняет жанровую структуру, так что уже одно это делает творение де Сада интереснейшим литературным феноменом, достойным внимания если и не читателя, то литературоведа.

Дюкло, прямо как Шахерезада, выдает новеллу за новеллой. Каждая описывает ее приключения и приключения ее товарок и коллег с клиентами, имеющими самые необычные вкусы. Начинает она со своего рождения, в пять лет впервые ублажает мужчину; девочка становится женщиной и постепенно растет, растет и ее опыт. Все новые и новые клиенты изощряются в неправдоподобной заковыристости пристрастий, но новеллы Дюкло сказкам Шахерезады в подметки не годятся, повествование монотонно, одно и то же, то же и одно, хотя и с разных сторон. Господа, однако, возбуждаются, демонстрируя удивительную свежесть восприятия, сохранившуюся, несмотря на возраст, и постоянно прерывают Дюкло своими вопросами и замечаниями. Наговорившись, они тут же переводят сладостные аудиальные впечатления в тактильные. Автор же, маркиз де Сад, с помощью слова тактильные ощущения визуализирует. Очевидно стремление к наращиванию напряжения, но, поскольку оно направлено вовне, а не внутрь, напряжение распыляется. Чувств нет, одни лишь ощущения, и рецептивная многослойность де Сада засушена до состояния реестра, что превращает текст в «слова, слова, слова». Впрочем, вся литература — «слова, слова, слова», слова в первую очередь, но не словами едиными… Маркиз свой интеллектуализм, а его наличие у де Сада несомненно, утопил в описаниях физиологии, что, как и было сказано, ко дню этак четвертому надоедает читателю до чертиков, так что кое-кто дальше и не двигается. Ко дню десятому, когда Дюкло начинает повествовать о копрофилии и копрофагии, а господа, вдохновленные ее красочным рассказом, тут же немедленно воплощают услышанное в жизнь, читатель редеет еще сильнее. Говна с каждой страницей становится все больше. Копрофагия — сильный прием, недаром его использовал Владимир Сорокин в отличном романе «Норма» как метафору власти идеологии, но у де Сада перебор с количеством. Слишком много говна, излишняя предметность убивает метафору, становится скучно. Лишь самые стойкие достигают фразы, которой сейчас заканчиваются «120 дней Содома»: «В два часа, на рассвете, они отправились спать, и следующие дни принесли с собой события и рассказы, которые читатель отыщет в книге, если возьмет на себя труд прочесть то, о чем говорится».

Несмотря на то что «120 дней Содома» датируются 1785 годом, этот литературный труд является произведением XX века, что следует из истории рукописи. Создана она была в Бастилии, где де Сад, отчаявшись добиться освобождения, начал в своем воображении строить мир, ставший одновременно бегством от реальности и местью ей. Маркиз безжалостную и прокля'тую реальность, управляемую властью, имеющей возможность сделать с человеком что угодно, ненавидел. «120 дней Содома» — сведение счетов. Понимая, что если в его камере обнаружат подобное сочинение, то оно станет очередным свидетельством против него и лишит последних надежд на освобождение, он записывал свои фантазии убористым почерком на рулоне-свитке, который было легко спрятать. Длина свитка — двенадцать метров, ширина — одиннадцать сантиметров. В ночь с 3 на 4 июля 1789 года маркиз неожиданно был переведен в дом умалишенных в Шарантоне и рукопись взять не успел. Через десять дней Бастилия была разрушена восставшим народом, а 2 апреля 1790 года де Сада выпустили на свободу. Он был уверен, что его труд пропал, но, подтверждая слова Воланда, «120 дней Содома» чудесным образом уцелели. Некто Арну де Сен-Максимин присвоил свиток неизвестно как и зачем, затем — вероятно, как курьез — ее выкупил Луи-Франсуа де Вильнёв-Баржемон, член Академии надписей и изящной словесности, на каком-то развале. Семейство Вильнёв-Транс владело рукописью до конца XIX века. Затем она попала к берлинскому психиатру Ивану Блоху, в 1904 году впервые опубликовавшему «120 дней Содома» в Париже на французском языке под псевдонимом Эжен Дюрен. Первое издание полно ошибок и выпущено небольшим тиражом с пометкой, что текст имеет ценность как пособие по психиатрии. В 1929 году рукопись возвращается во Францию благодаря виконту Шарлю де Ноай, приобретшему «120 дней Содома» как из эстетских соображений, так и из чувства фамильной гордости: его жена Мари-Лора была прямым потомком де Сада. Виконт и виконтесса покровительствовали сюрреалистам, узнавшим от них об этом творении де Сада и отнесшимся к нему с огромным интересом: Луис Бунюэль в финал «Золотого века» включил аллюзию на роман. В 1931 году чета де Ноай финансировала более проработанное издание «120 дней Содома», вышедшее под грифом «для библиофилов» тиражом всего 360 экземпляров. Дочь, Натали де Ноай, унаследовавшая рукопись, очень ею гордилась, собиралась ее переиздать, но предполагаемый издатель Жан Грюэ оказался мошенником и, выкрав манускрипт в 1982 году, контрабандой вывез его в Швейцарию, где продал коллекционеру-библиофилу Жерару Нордманну за 60 000 долларов. Как только это обнаружилось, Франция потребовала возвращения свитка законной владелице, но, поскольку Жан Грюэ сгинул и уплаченные 60 000 возвращать никто не собирался, швейцарский суд после долгих разбирательств в 1998 году постановил, что Нордманн владеет им на законных основаниях. В 2014 году наследники библиофила решили продать рукопись, и ее за 7 000 000 евро приобрел Жерар Леритье, президент фонда «Аристофил», специализировавшегося на торговле редкими документами и автографами. А затем тут же перепродал «120 дней Содома» инвесторам своего инвестиционного фонда за 12 500 000 евро и сразу же после этого попал под суд по обвинению в мошенничестве. Фонд ликвидировали, а рукопись снова выставили на аукцион. 19 декабря 2017 года, за несколько дней до торгов, правительство Франции объявило свиток де Сада национальным достоянием, оставив за собой право покупки, и в начале 2021 года приобрело лот для Национальной библиотеки в Париже за 4 550 000 евро. Сомнений в аутентичности рукописи, почерк которой идентичен несомненным автографам де Сада, никогда ни у кого не возникало.