Чтение онлайн

Прямо-таки «В поисках утраченного времени». Таких полуироничных, полувосхищенных описаний в «Записках Барри Линдона» очень много, и именно они привлекли Стэнли Кубрика.

Если одни критики порицали фильм за обращение к роману Теккерея, то другие были недовольны тем, что режиссер слишком вольно обошелся с текстом. Действительно, сюжет облегчен и выпрямлен, многое опущено, кое-что добавлено. Кубрика не интересует ни англо-ирландский вопрос, ни принадлежность героев к определенной конфессии и противоречия между католиками и протестантами, имеющие значение для Теккерея. В романе главный герой черноволос, а в его резких чертах усматривается нечто дьявольское, что соответствует клишированному представлению англичан того времени об ирландском фенотипе, в фильме же Редмонд — воплощенное «простое, сливочное английское обаяние», от которого предостерегал Ивлин Во в «Возвращении в Брайдсхед». Преподобный Сэмюэл Рант, священник леди Линдон, типологически больше похож на аббата-иезуита, чем на протестантского пастора, да и венчание он проводит на латыни. История женитьбы и брака, занимающая наибольшее место как в романе, так и в фильме, полностью изменена Кубриком. В романе леди Линдон не слишком красавица, несколько старше Редмонда и ненавидит его не меньше, чем он ее. Женится Редмонд обманом, но жена сбегает от него и получает развод; сделав леди Линдон красавицей и страдалицей, Кубрик романтизирует и упрощает брачную коллизию — зато вводит сцену дуэли между Редмондом и его пасынком, воспринимаемую как оправдание главного героя: Редмонд отводит пистолет в сторону, жертвуя своим выстрелом, за что получает рану, приводящую к потере ноги. В романе ничего подобного нет, и Редмонд до самого конца остается при обеих ногах. Кубрику нет никакого дела до всех сложностей Англии Теккерея, решаемых на примере XVIII века. Его интересует лишь данный в романе словесный образ эпохи, что объясняют титры, возникающие на экране в конце фильма:

Фраза заимствована из романа, но Теккереем она употреблена не в конце, а в начале, и совсем по другому поводу, где ей предшествовал вопрос, опущенный Кубриком: «Но стоит ли ворошить старые наветы и повторять сплетни вековой давности?» Такая инверсия характерна для обращения режиссера с текстом и объясняет, что именно он хотел показать в первую очередь и почему леди Линдон в фильме больше похожа на «Портрет дамы в голубом» из собрания Эрмитажа, чем на свой словесный прототип.

Примечательно, что через год, буквально вслед за «Барри Линдоном», вышел схожий по сюжету — история взлета и падения авантюриста с недюжинным отрицательным обаянием — «Казанова» Феллини. Оба режиссера, поставив перед собой задачу воплотить на экране Zeitgeist галантного столетия, решили ее абсолютно разными способами. Феллини нарочито снимает в павильоне, море у него — большая синяя тряпка, натуры нет, и все пародия и гротеск, все сдобрено изрядной порцией иронии, увлекательно условно и блистательно искусственно. Кубрик же настаивает на музейной, серьезной и тщательной подлинности каждого кадра, будь то хижина или салон, игорный дом или поле боя, дворцовый парк или дремучий лес. Любое сравнение только подчеркивает разницу двух фильмов, но по масштабам они сопоставимы, ибо оба режиссера с задачей — воплотить Zeitgeist — справились великолепно. «Барри Линдон» и «Казанова» — безусловно, два лучших фильма о XVIII веке в мировом кинематографе. Подражаний и тому и другому появилось множество, но ни одно другое киноизображение этого столетия — ни «Ночь в Варенне» Сколы, ни «Дантон» Вайды — конкуренции не выдерживают; сравниться с ними могут лишь «Опасные связи» Фрирза. «Барри Линдон» и «Казанова» сняты практически одновременно, появившись на экранах в середине 1970-х. Чем же так привлекла двух великих режиссеров «слава красных каблуков»?

Семидесятые годы XX века — десятилетие полного развала модернизма, долгое время бывшего главным проектом актуального искусства. Революционность перестала удивлять, все «измы» потеряли свою остроту, понятие «футуризм», то есть «искусство будущего», стало предметом исторического изучения, и, как ни изгиляйся, никого ничем не удивишь — ни деформация, ни разрушение не новы. Модернизм дошел до мышей: хочет художник демонстрировать голое тело или экскременты — пожалуйста, сколько угодно, в модной стильной буржуазной галерее при собрании модной стильной буржуазной публики любая революционность пройдет на ура. Судьба модернизма оказалась определена судьбой молодежной революции 1960-х, совпавшей с последним его всплеском. Молодежь свободы добилась, но оказалось, что ничегошеньки она не хочет, да и не может, кроме как трахаться во все дырки да курить травку: диско, психоделика, ранние компьютерные игры, терроризм и первый теленок, выращенный из замороженного зародыша. Эклектика во всем — как в манере одеваться, так и в политических программах. Форма как повествования, так и изображения в «Казанове», нарочито заостренная и динамичная, нервно-пестрая и неровная, определена десятилетием, в котором фильм был создан. Феллини обращается к прошлому, но воспринимает его как продолжение современности и, не собираясь никого убеждать в подлинности воспроизведенного на экране века Казановы, создает стилизацию, идеально вписывающуюся в разухабистую эклектичность своего времени. Стильность для него важнее подлинности. Форма «Барри Линдона», замедленно-панорамная и по-картинному статичная, во всем 1970-м противоположна. Кубрик настаивает на физическом правдоподобии каждого кадра, дабы возникало ощущение, что именно так все и было, хотя все его персонажи никогда не существовали на свете. Никакой иронии — лишь тоска по целостности и цельности утраченного Большого стиля, открыто противостоящая сумятице последнего десятилетия модернизма. Буквально ту же цель преследовал Висконти в «Людвиге» и «Смерти в Венеции». Кубрик, как и Висконти, в прошлом ищет не стильность, а стиль, и обретает его не через стилизацию, а через историчность, что и делает фильм «Барри Линдон» шедевром на все времена.

ЧАСТЬ II. ВРЕМЯ

HENRI CARTIER-BRESSON DERRIERE LA GARE SAINT-LAZARE. PARIS 1932

MAX ERNST UNE SEMAINE DE BONTE 1934

Викторианская Европа переполнена фотографиями. Они везде: в кабинетах, гостиных, на стенах, в альбомах, украшающих столики приемных, в огромных подарочных изданиях, торжественно занимающих почетнейшие места в библиотеках, на открытках с видами гор и городов, обязательно во множестве посылаемых плавающими и путешествующими по уютному миру второй половины XIX столетия с мест своего назначения; они вмонтированы в браслеты и медальоны и часто обрамлены самым фантастическим образом, в серебро и золото, и иногда даже с драгоценными каменьями, которыми украшены рамки Фаберже, превратившего их производство в целую отрасль своей ювелирной промышленности.

В фильме Висконти «Смерть в Венеции» фон Ашенбах, вселяясь в роскошный номер гостиницы на Лидо, первым делом бережно распаковывает и расставляет множество фотографий, привезенных с собой. То, как акцентировано отношение к фотографии человека belle epoque, задерживает взгляд: мы же знаем, что к фотографии как к искусству никто особенно серьезно не относился, и вообще она делала свои первые шаги в эти первые полстолетия своего существования.

Многие считали, что фотография убивает живопись и рисунок и что она годится только для того, чтобы тупые мещане, раз в год вырядившись в свои лучшие платья, идиотски вперились бы в одну точку, застыв без движения и мысли перед пугающей вспышкой, и впечатали в вечность свой пошлейший вид на фоне аляповатой мишуры декораций ателье, столь же оскорбляющих хороший вкус, как и сами физиономии фотографируемых. Бабушка Марселя из романа Пруста, женщина, обладавшая безусловным чувством прекрасного, отбирала для своего внука не фотографии картин, и даже не фотографии с картин, изображающих Венецию, а гравюры с картин — для того чтобы образ города был как можно более очищен от грубости механистичного воспроизведения. Рассуждение Пруста на эту тему направлено против объективности объектива, убивающего всякую индивидуальность.

Фотография была техническим новшеством, и, как всякое новшество, она раздражала. Фотографу, если он не довольствовался участью штамповщика видов (вида Везувия или вида чьей-нибудь физиономии, это не имеет значения), приходилось для своего оправдания заимствовать у живописи ее средства — так родилось движение пикториальной фотографии, пытающейся через навороченность постановок и антуража доказать, что и светопись тоже искусство. Те же фотографы, подобные великому Атже, что интуитивно протестовали против подобной фальсификации приемов «высокого» искусства, вынуждены были влачить жалкое существование. Первым восстал против несправедливого отношения к фотографии сюрреализм, провозгласивший: «Долой традицию! Снимай прямо!» С торжества прямой фотографии начинается настоящий XX век.

Сюрреализм оказал огромное влияние на Анри Картье-Брессона, в свои двадцать лет усердно посещавшего кафе «Сирано», одно из главных мест сходок парижских сюрреалистов, и восхищавшегося Бретоном и Арагоном. Интеллигентный юноша, читавший все, что интеллигентному юноше в конце 1920-х читать было положено: Рембо, Достоевского, Ницше, Джойса, Пруста, Энгельса и Маркса, — был в восторге от левых идей, что кипели в речах посетителей кафе «Сирано». Это время, когда Картье-Брессон пытается заниматься живописью в студии Андре Лота, своеобразного кубиста, обожающего Пуссена, и даже едет на год в Кембридж изучать язык и литературу, где издали видит Джойса, но не решается к нему подойти. Время, про которое затем, в 1940-е, после немецкого плена и лагеря, сам Брессон отзовется с потрясающим сарказмом: «Для молодого буржуа с сюрреалистическими идеями дробить камни и работать на цементном заводе стало отличным уроком».

На первый взгляд любовь сюрреализма к тому, что затем получит название «прямой» фотографии, парадоксальна. Но это только на первый взгляд. Объективность, свойственная объективу, — совершеннейшая фикция. В XX веке все те, кто были сняты первыми фотографами века XIX, умерли, и от тех же фотографий Надара, еще недавно воспринимавшихся как точная и верная передача реальности, веяло могильным холодом. Фотографии Бодлера, Жорж Санд, Виктора Гюго и Полины Виардо — так это же просто собрание у пушкинского гробовщика, гораздо более сюрреалистичное, чем любые ухищрения поэтики абсурда и автоматического письма.

Завораживающее и пугающее действие, которое заставляет мгновение — всегда текучее и неуловимое — застыть навечно, есть чистая мистика. Историю фотографии надо начинать с ритуальных масок, снимаемых с лиц умерших, и с плата святой Вероники, утершей во время Крестного пути лик Иисуса и оставившей во времени Спас Нерукотворный. Конец века XIX– го пропитан тоской по просачивающейся сквозь пальцы жизни, которую не удержать, как не удержать воду в горстях. Импрессионизм был в какой-то мере сублимацией этой тоски, и характерно, что новое столетие открывается великим романом «В поисках утраченного времени», полном сожалений о столетии ушедшем.

В мире нет ничего, кроме данного момента, сиюминутного и сиюсекундного переживания, определяющего течение жизни. Ничто не возвращается — это осознал еще Блаженный Августин в своей «Исповеди», и утешить в горечи постоянных потерь, из которых жизнь состоит, может только вера в жизнь вечную. Стоит этой вере поколебаться, как человек со своим пресловутым разумом становится столь же жалок и неустойчив, как бумажный кораблик в Мальстрёме. Ведь в мире нет ничего, кроме данного момента, но и его не существует, так как он исчезает в момент определения его разумом. Факт растворяется во времени, остается только его интерпретация. Лица умерших на протяжении всей истории человечества являлись близким лишь во сне или на портретах, написанных художниками, чье восприятие, быть может, не менее призрачно и уж, во всяком случае, без сомнения, столь же субъективно, как и человеческий сон. Память образов бежала от человека, и никогда мы не узнаем, как на самом деле выглядел Парфенон и что происходило на Старом мосту в Париже.