Обнаженная
Шрифт:
– Почемъ знать! – прошептала больная съ закрытыми глазами. – Можетъ быть ты вспомнишь обо мн, когда я умру… Можетъ быть ты захочешь отъ меня чего-нибудь… и вспомнишь обо мн… и почувствуешь благодарность къ той, которая такъ любила тебя. To, что теряешь, часто длается желаннымъ.
Больная замолчала, утомившись отъ усилій, и погрузилась въ тяжелую дремоту, которая служила ей отдыхомъ. Посл этого разговора, Реновалесъ понялъ свою низкую и гадкую роль передъ женою. Она все знала и прощала ему. Она слдила за теченіемъ его любви, по каждому письму, по каждому движенію, догадываясь по его улыбкамъ о пріятныхъ воспоминаніяхъ, чуя постоянно запахъ гршнаго тла Кончи, пропитывавшій его платье, дыша можетъ-быть цлыми ночами, во время тяжкой безсонницы, атмосферою грха, которой никто не замчалъ, но которую она чуяла своимъ обостреннымъ чувствомъ. И она молчала! И умирала безъ протеста! И онъ не падалъ къ ея ногамъ, моля о прощеніи, а оставался безчувственнымъ, безъ единой слезы, безъ единаго вздоха!
Ему стало страшно оставаться съ нею наедин. Милита снова водворилась у родителей, чтобы ухаживать за матерью. Маэстро заперся въ мастерской, стараясь забыть за работою объ умирающемъ тл, которое угасало подъ одною крышею съ нимъ.
Но тщетно мшалъ онъ краски на палитр, брался за кисти, готовилъ полотно. Онъ только пачкалъ и мазалъ, не подвигаясь впередъ, какъ будто забылъ о своемъ искусств, и невольно обертывался часто на дверь, опасаясь, какъ бы не вошла Хосефина, чтобы продолжать разговоръ, въ которомъ она такъ ясно обнаружила его низость и величіе своей собственной души. Художникъ возвращался наверхъ и подходилъ на цыпочкахъ къ двери спальни, чтобы убдиться въ томъ, что Хосефина лежитъ тамъ, еще боле похудвъ и слушая дочь съ улыбкою на лиц; отъ головы ея остался одинъ черепъ, еле прикрытый кожею.
Худоба ея была поразительна и не знала границъ. Когда больная исхудала, казалось, до полнаго истощенія, она стала съеживаться, какъ-будто за жиромъ и мускулами началъ таять жалкій скелетъ.
Иногда ее мучилъ бредъ. Съ трудомъ сдерживая слезы, дочь поддакивала ей, выслушивая фантастическія предположенія матери, планъ ухать далеко и поселиться съ Милитою въ саду, гд нтъ ни мужчинъ, ни художниковъ… Особенно художниковъ…
Она прожила еще дв недли. Реновалесъ жаждалъ отдыха съ жестокимъ эгоизмомъ, тяготясь этимъ ненормальнымъ состояніемъ. Если уже ей суждено умереть, то пусть лучше умретъ поскоре, чтобы вс въ дом могли вздохнуть спокойно.
Смерть пришла однажды вечеромъ, когда маэстро лежалъ на диван въ своей мастерской и читалъ продушенное письмецо съ нжными жалобами. Сколько дней они не выдались уже! Какъ здоровье больной? Конечно, его мсто было теперь дома, въ обществ косо взглянули бы на его визиты къ ней. Но какъ тяжела была эта временная разлука!
Но Реновалесъ не кончилъ чтенія. Въ комнату вошла Милита съ выраженіемъ испуга на лиц. Въ глазахъ ея свтился ужасъ, который смерть возбуждаетъ въ людяхъ на своемъ пути, хотя-бы они ждали ея прихода.
Голосъ Милиты прерывался. Мама… разюваривала съ нею… высказывала надежду на скорое путешествіе… и вдругъ захрипла… голова склонилась и упала на плечо… одинъ моментъ… потомъ ничего… совсмъ, какъ птичка!
Реновалесъ побжалъ въ спальню и встртился по дорог съ Котонеромъ, который бжалъ изъ столовой. Они застали Хосефину въ кресл; она сидла, съежившись и согнувшись; тло ея было дрябло и мягко, какъ тряпка. Все было кончено.
Милит пришлось поддержать отца. Въ качеств сильной молодой женщины, она одна сохранила въ критическій моментъ спокойствіе духа и энергію. Реновалесъ позволилъ дочери длать съ собою, что угодно, и прижался лицомъ къ ея плечу, въ театральной поз, великолпно изображая отчаяніе и разсянно держа въ рук письмо графини.
– He падай духомъ, Маріано, – говорилъ Котонеръ сдавленнымъ отъ слезъ голосомъ. – Будь мужчиной. Милита, уведи отца въ мастерекую… Онъ не долженъ видть ея.
Маэстро позволилъ дочери увести себя, громко вздыхая, отдуваясь и тщетно стараясь заплакать. Слезы не являлись. Онъ не могъ сосредоточить вниманія на случившемся; его отвлекалъ внутренній голосъ, голосъ великаго искушенія.
Она умерла, и онъ былъ свободенъ. Онъ могъ спокойно идти по своему пути, быть себ полнымъ хозяиномъ, не считаясь ни съ какими препятствіями. Передъ нимъ лежала жизнь со всми наслажденіями, любовь безъ страха и опасеній, слава съ ея пріятными послдствіями!
Для него начиналась вторая жизнь.
Часть третья
I
Реновалесъ не возвращался домой до начала слдующей зимы. Смерть жены такъ поразила его, что онъ долго не могъ опомниться и проникнуться сознаніемъ, что онъ – полный хозяинъ своего положенія. Глядя, какъ онъ валяется въ мастерской на диван, не работая, съ блуждающимъ взоромъ, точно видитъ сны на яву, Котонеръ искренно сокрушался о его состояніи. Кром того старику было непріятно, что графиня стала часто бывать въ особняк, по смерти Хосефины, навщая знаменитаго маэстро и свою дорогую Милиту.
– Ты долженъ ухать, – совтовалъ старый художникъ. – Ты свободенъ; теб, вдь, все равно, гд жить. А прокатиться слдуетъ, и подальше. Это развлечетъ тебя.
Реновалесъ ухалъ путешествовать, веселый и радостный, какъ студентъ. Впервые былъ онъ свободенъ отъ строгаго семейнаго надзора. Онъ былъ одинокъ, богатъ, хозяинъ себ и естественно считалъ себя счастливйшимъ человкомъ въ мір. Дочь была замужемъ и жила своею семьею. Онъ наслаждался пріятнымъ одиночествомъ, не зная ни заботъ, ни обязанностей; едрнственными узами, да и то очень пріятными, были для него безконечныя письма Кончи, которыя онъ получалъ всюду въ пути. О, да будетъ благословенна свобода!
Онъ пожилъ въ Голландіи, изучая музеи, которыхъ никогда не видалъ; затмъ, съ непостоянствомъ перелетной птицы, спустился въ Италію, наслаждаясь втеченіе нсколькихъ мсяцевъ легкою, беззаботною жизнью, не работая, посщая мастерскія художниковъ, принимая съ удовольствіемъ заслуженныя почести тамъ, гд онъ прежде боролся въ нужд и безызвстности. Изъ Италіи онъ перехалъ въ Парижъ, а въ конц концовъ внялъ приглашеніямъ графини, которая проводила лто съ мужемъ въ Біарриц.
Стиль Кончи въ письмахъ становился все боле настойчивымъ; по мр продленія разлуки она предъявляла все большія требованія. Пора ему вернуться, хватитъ путешествовать. Она соскучилась, она любила его, не могла жить безъ него. Вдобавокъ она писала о муж, старомъ граф, который присоединялся, по своей слпот, къ мольбамъ жены, прося ее пригласить художника на лто въ Біаррицъ, гд у нихъ была чудная вилла. Бдный маэстро долженъ былъ чувствовать себя глубоко несчастнымъ посл смерти жены, и добродушный грандъ считалъ своимъ долгомъ утшить его въ одиночеств. У нихъ въ дом маэстро долженъ былъ найти развлеченіе и новую семью.
Художникъ прожилъ все лто и часть осени въ пріятной атмосфер графскаго дома, какъ нарочно созданной для него. Прислуга уважала его, догадываясь, что онъ – настоящій хозяинъ. Графиня, истосковавшаяся въ долгой разлук, была такъ дерзка въ пылу любви, что художнику приходилось сдерживать ея порывы и просить быть осторожне. Благородный графъ де-Альберка относился къ Реновалесу съ искренней симпатіей и состраданіемъ. Бдный, знаменитый другъ! Какое горе потерять жену! И въ отчаянномъ жест сеньора съ орденами отразился весь ужасъ передъ возможностью овдовть и лишиться супруги, которая длала его такимъ счастливымъ.
Съ наступленіемъ зимы Реновалесъ вернулся въ свой особнякъ. Онъ не испыталъ ни малйшаго волненія, очутившись снова въ трехъ большихъ мастерскихъ и, пройдя по комнатамъ, которыя казались холодне, больше и выше теперь, когда тишину ихъ нарушали только его шаги. Ему не врилось, что прошелъ уже годъ. Все выглядло попрежнему, какъ-будто отсутствіе его длилось всего нсколько дней. Котонеръ прекрасно присмотрлъ за домомъ, наблюдая за работою швейцара съ женою и стараго лакея, убиравшаго мастерскія; эти люди составляли всю прислугу Реновалеса. Нигд не было видно ни пылинки, въ комнатахъ не чувствовалось ни малйшей затхлости или спертой атмосферы. Все было чисто и блестло, словно жизнь никогда не прерывалась въ этомъ дом. Солнце и чистый воздухъ влились въ окна широкими струями и разогнали тяжелую атмосферу болзни и страданій, которая наполняла домъ при отъзд Реновалеса, чуявшаго тогда всюду невидимую руку Смерти.