Обнаженная
Шрифт:
Однажды вечеромъ они устремились на него съ выраженіемъ злобнаго упорства, которое приводило его всегда въ ужасъ. Эти глаза проникали въ его мозгъ и копались въ его мысляхъ.
Они были одни въ комнат; Милита ушла домой, Котонеръ дремалъ на кресл въ мастерской. Больная выглядла въ этотъ вечеръ боле оживленною и словоохотливою и глядла съ нкоторымъ состраданіемъ на мужа, сидвшаго у ея постели.
Она умирала, она твердо знала, что умретъ. И послдній протестъ жизни, которой не хочется угаснуть, и страхъ передъ невдомымъ, вызвалъ слезы на ея глазахъ.
Реновалесъ шумно заспорилъ, желая скрыть свою ложь подъ громкимъ протестомъ. Что это она говоритъ о смерти? Она останется жива и проживетъ еще счастливо долгіе годы.
Хосефина ульбнулась, какъ-будто испытывала состраданіе къ нему. Она не обманывала себя; взоръ ея проникалъ глубже, чмъ его глаза; она чуяла то неосязаемое и невидимое, что окружало ее. И она заговорила слабымъ, но торжественнымъ голосомъ человка, который произноситъ послднія слова и въ послдній разъ изливаетъ душу.
– Я умру, Маріано, и раньше, чмъ ты думаешь… но позже, чмъ мн хотлось. Я умру, и ты успокоишься наконецъ.
Онъ, онъ могъ желать ея смерти! Удивленіе и раскаяніе заставили его вскочить на ноги, возбужденно зажестикулировать и взволноваться такъ сильно, какъ-будто невидимыя руки грубо раздли его вдругъ.
– Хосефина, ты бредишь. Успокойся, ради Христа, не говори такихъ вещей.
Она улыбнулась, и лицо ея болзненно перекосилось; но оно сейчасъ же прояснилось, какъ у человка, который умираетъ въ полномъ сознаніи, безъ кошмаровъ и бреда. Она говорила съ искреннимъ, сверхчеловческимъ состраданіемъ, оборачиваясь назадъ на жалкую жизнь, покидая навсегда ея мутное теченіе, ступивъ уже одною ногою на берегъ вчнаго мрака, вчнаго мира.
– Мн не хотлось умереть безъ того, чтобы не высказать теб всего. Я умираю, зная все. He вскакивай… не протестуй. Ты знаешь мою власть надъ тобою. Много разъ видла я ужасъ въ твоихъ глазахъ при вид того, съ какою легкостью я читаю твои мысли… Давно уже убдилась я въ томъ, что все кончено между нами. Мы жили, какъ дв Божьихъ скотинки, ли вмст, спали вмст, помогали другъ другу по необходимости… но я заглядывала въ твой внутренній міръ, въ твое сердце… тамъ не было ничего, ни воспоминанія, ни искры любви. Я была для тебя женщиною, хорошею подругою, которая ведетъ хозяйство и избавляетъ тебя отъ мелкихъ жизненныхъ заботъ. Ты много работалъ, чтобы окружить меня комфортомъ, чтобы я была довольна и молчала, оставляя тебя въ поко. Но любовь?.. Ея не было никогда. Многіе живутъ такъ, какъ мы… многіе, почти вс. Но я не могла; я воображала, что жизнь совсмъ не то. Мн не жаль поэтому умирать… He выходи изъ себя, не кричи. Ты не виноватъ, мой бдный Маріано… Мы сдлали большую ошибку, поженившись.
Она говорила мягко и нжно, словно была уже въ другомъ мір, не упоминая изъ великодушія о жестокости и эгоизм въ той жизни, съ которою разставалась. Такіе люди, какъ онъ, были исключеніями; имъ слдовало жить одиноко, особою жизнью, какъ растутъ большія деревья, которыя высасываютъ изъ почвы весь сокъ и душатъ всякое растеніе, попавшее въ сферу ихъ корней. Но она сама была недостаточно сильна для такого одиночества; ея слабая натура нуждалась въ тихой нжности, во взаимной любви. Ей надо было выйти замужъ за обыкновеннаго человка, за простое существо, какъ она сама, безо всякихъ высшихъ стремленій, со скромными, обыденными требованіями. Художникъ же увлекъ ее за собою, сбилъ съ легкаго и обычнаго пути, по которому идетъ большинство людей, и она упала на полдорог, состарившись въ расцвт молодости и не вынеся этого пути, который превышалъ ея силы.
Реновалесъ волновался, не переставая протестовать.
– Какія глупости ты говоришь! Ты бредишь. Я всегда любилъ тебя, Хосефина. Я люблю тебя…
Но глаза ея заискрились гнвомъ и приняли жесткое выраженіе.
– Замолчи, не лги. Я знаю о куч писемъ, спрятанныхъ въ шкафу за книгами въ твоей мастерской. Я прочитала вс по очереди. Я знала, куда ты пряталъ эти письма, когда ихъ было всего три. Теперь ты видишь, что я знаю все, касающееся тебя, что я имю власть надъ тобою, что ты ничего не можешь скрыть отъ меня. Я знаю о твоей любви…
У Реновалеса застучало въ вискахъ, и полъ зашатался подъ его ногами. Что за чародйство!.. Эта женщина обладала такимъ инстинктомъ, что обнаружила даже существованіе тщательно скрываемыхъ писемъ!
– Все это ложь! – закричалъ онъ энергично, чтобы скрыть свое смущеніе. – Никакой любви у насъ не было. Если ты читала эти письма, то знаешь не хуже меня, въ чемъ тутъ дло. У насъ чисто дружескія отношенія. Это просто письма полусумасшедшей подруги.
Больная печально улыбнулась. Въ начал это была дружба, даже меньше, нехорошее развлеченіе капризной бабы, которой нравилось играть знаменитымъ человкомъ и вызывать въ немъ юношескую страсть, Она хорошо знала подругу дтства и была уврена сперва, что дло не пойдетъ дальше. Ей было жаль только бднаго стараго графа, идіотски влюбленнаго въ жену. Но потомъ произошло что-то неожиданное, спутавшее вс ея расчеты и предположенія, что-то непонятное. Теперь Конча была любовницею мужа.
– He отрицай, это напрасно. Именно эта увренность убиваетъ меня. Я догадалась о происшедшемъ, увидя, какъ ты задумываешься со счастливою улыбкою на губахъ, словно упиваясь чудными мечтами. Я догадалась по твоему веселому пнію съ ранняго утрэ, какъ только ты просыпался, по запаху, который ты приносилъ съ собою и отъ котораго никогда не можешь отдлаться. Мн не нужно больше писемъ. Мн достаточно чувствовать этотъ запахъ измны и гршнаго тла, съ которымъ ты не разстаешься теперь. Ты, бдный, возвращался домой, воображая, что все остается за дверьми, а запахъ ея выдаетъ тебя… Мн кажется, что я и сейчасъ чувствую его.
И она расширяла ноздри, вдыхая запахъ съ болзненнымъ выраженіемъ и закрывая глаза, какъ будто не желая видть тхъ картинъ, которыя онъ вызывалъ передъ ея глазами. Мужъ продолжалъ оправдываться, убдившись въ томъ, что у нея нтъ иныхъ доказательствъ его измны. Все это ложь, одна ложь!
– Нтъ, Маріано, – прошептала больная. – Она живетъ въ теб, она наполняетъ твои мысли. Я вижу ее и сейчасъ. Прежде ея мсто было занято тысячью разрозненныхъ фантастическихъ образовъ, иллюзіями по твоему вкусу, голыми женщинами, нагими тлами, которымъ ты поклонялся. Теперь же она заполняетъ все; твои мечты воплотились въ живую женщину… Оставайтесь и будьте счастливы! Я ухожу… для меня нтъ мста на этомъ свт.
Она помолчала немного, и глаза ея снова наполнились слезами, при воспоминаніи о первыхъ счастливыхъ годахъ совмстной жизни.
– Никто не любилъ тебя въ жизни такъ, какъ я, Маріано, – произнесла она съ тоскою и нжностью въ голос. – Я смотрю теперь на тебя, какъ на чужоро, безъ любви и безъ ненависти. И тмъ не мене, не было на свт женщины, которая любила бы мужа боле страстно, чмъ я тебя.
– Я обожаю тебя, Хосефина. Я люблю тебя такъ же, какъ при первомъ знакомств. Помнишь?
Но голосъ его звучалъ фальшиво, несмотря на желаніе придать ему взволнованный тонъ.
– He старайся понапрасну, Маріано. Все кончено. Ни ты меня не любишь, ни во мн не осталось ничего прежняго.
На лиц ея появилось выраженіе изумленія; она была сама удивлена, казалось, своимъ спокойствіемъ и всепрощеніемъ, своимъ полнымъ равнодушіемъ къ человку, причинившему ей столько страданій. Воображеніе рисовало ей огромный садъ съ цвтами, которые производили впечатлніе безсмертныхъ, а на самомъ дл отцвтали и опадали съ наступленіемъ зимы. Мысли больной уходили дальше, за предлы холодной смерти. Снгъ таялъ, солнце снова сіяло, наступала новая весна, принося съ собою жизнь и любовь, и сухія втви опять зеленли подъ свжею растительностью.