Чтение онлайн

Весь домъ обновился; онъ былъ похожъ на прежній, нз теперь все въ немъ было свжо и звучно, какъ въ только что выстроенномъ зданіи.

Вн мастерской ничто не напоминало Реновалесу объ умершей жен. Онъ не захотлъ войти въ ея спальню и даже не спросилъ, у кого ключъ отъ двери. Онъ спалъ въ комнат дочери, на узенькой кровати Милиты, наслаждаясь своею скромною и простою жизнью въ этомъ роскошномъ, барскомъ особняк.

Завтракалъ маэстро въ столовой на конц стола, покрытомъ салфеткою; роскошное убранство и громадные размры этой комнаты дйствовали на него подавляющимъ образомъ; все казалось ему теперь безполезнымъ и слишкомъ большимъ. Онъ разсянно глядлъ на кресло у камина, гд часто сидла покойная. Это кресло съ удобными ручками, казалось, ждало возвращенія жалкой фигурки, дрожавшей, какъ птичка. Но художникъ не чувствовалъ ни малйшаго волненія. Онъ не могъ даже хорошенько возстановить въ памяти лица Хосефины. Оно мнялось столько разъ! Лучше всего онъ помнилъ маску скелета послднихъ дней, но эта вызывала въ немъ отвращеніе; онъ былъ такъ счастливъ и силенъ, что не желалъ портить настроенія печальными воспоминаніями.

Образъ Хосефины совершенно исчезъ изъ дому, улетучился навсегда, не оставивъ ни малйшаго слда на стнахъ, такъ часто служившихъ поддержкою для ея шатающагося тла, или на паркет, еле чувствовавшемъ тяжесть ея слабыхъ ногъ. Хосефина была прочно забыта. А въ душ Реновалеса осталось отъ долгихъ лтъ брачной жизни только тяжелое чувство и непріятное воспоминаніе, побуждавшее его особенно глубоко наслаждаться прелестями новой жизни.

Первые дни въ одиночеств дома прошли для него въ глубокой и неизвданной досел радости. Посл завтрака онъ растягивался въ мастерской на диван и слдилъ за голубыми кольцами дыма сигары. Полная свобода! Онъ одинъ въ мір! Жизнь лежала передъ нимъ безъ заботъ, безъ страха. Онъ могъ ходить, куда угодно, не опасаясь, что чьи-то глаза шпіонятъ за его поступками, или жестокіе упреки нарушатъ его душевный покой. Маленькая дверь мастерской, на которую онъ поглядывалъ преждесо страхомъ, не могла больше открываться и пропускать врага. Онъ могъ спокойно запереть ее и затвориться отъ всего міра, могъ открывать дверь и впустить къ себ если нравилось, бурную и шумную толпу; цлые батальоны голыхъ красавицъ, чтобы написать съ нихъ веселую вакханалію, или странныхъ баядерокъ съ черными глазами и обнаженнымъ животомъ, которыя танцовали бы плавно и страстно на коврахъ мастерской. Онъ могъ осуществить вс свои безсвязныя иллюзіи и чудовищную игру воображенія, все, о чемъ онъ мечталъ во времена рабства. Онъ не зналъ, конечно, гд найти все это, да и не пытался искать. Съ него было достаточно увренности въ томъ, что онъ можетъ безпрепятственно осуществить свои мечты.

Это сознаніе полной свободы не только не толкало его на живую дятельность, а поддерживало въ немъ пріятное чувство безмятежнаго покоя и вполн удовлетворяло его, не побуждая къ исполненію задуманныхъ плановъ. Прежде онъ метался въ бшенств, тяготясь своими узами и воображая, что написалъ бы на свобод Богъ знаетъ что! Какую бурю негодованія поднялъ-бы онъ своими дерзкими порывами! О, если-бы онъ не былъ связанъ съ ограниченною мщанкою, которая желала вносить въ искусство такой-же строгій порядокъ и правила приличія, какъ въ расходы по хозяйству или визиты знакомымъ!

А теперь, когда мщанки не было, художникъ предавался сладкому бездлью, глядя, словно робкій влюбленный, на картины, начатыя годъ тому назадъ, и на забытую палитру и приговаривая съ ложною энергіею: «Подожду еще до завтра. Завтра начну».

А на слдующій день онъ валялся въ постели опять до двнадцати часовъ; наступало время завтрака, а Реновалесъ все не брался за кисти. Онъ читалъ иностранныя газеты и художественные журналы, интересуясь съ чисто профессіональнымъ любопытствомъ работою знаменитыхъ европейскихъ художниковъ и выставками картинъ. Его навщали иногда скромные товарищи по профессіи, и онъ жаловался, въ ихъ присутствіи, на дерзкіе порывы молодежи, на ихъ непочтительныя нововведенія въ искусств. Въ сухомъ тон его чувствовалось раздраженіе знаменитаго художника, который началъ стариться и воображаетъ, что истинное искусство умираетъ вмст съ нимъ, и никто не пойдетъ по его стопамъ. Затмъ Реновалесъ сталъ обращать большое вниманіе на пищевареніе, совсмъ какъ Котонеръ, и наслаждаться посл ды пріятнымъ бездльемъ. Состоянія его съ избыткомъ хватало на спокойную, удобную жизнь. Дочь, составлявшая теперь всю его семью, должна была получить, по смерти отца, даже больше, чмъ ожидала. Довольно онъ поработалъ на своемъ вку. Живопись, подобно всмъ остальнымъ видамъ искусства, была лишь пріятнымъ обманомъ, изъ-за котораго люди волновались, какъ сумасшедшіе, доходя въ своемъ безуміи до смертельной ненависти. Какой идіотизмъ! Гораздо пріятне пребывать въ тихомъ поко, наслаждаясь радостями жизни, упиваясь простыми животными наслажденіями, чувствуя, что живешь. Что могли прибавить нсколько его работъ въ этихъ огромныхъ музеяхъ съ картинами, которыя преображались съ теченіемъ вковъ и не сохраняли можетъ-быть ни одного мазка отъ своего первоначальнаго вида? Какое дло человчеству, которое перемщается въ мір каждые двнадцать вковъ и видло, какъ рушатся великія произведенія искусства изъ мрамора и гранита до того, что какой-то Реновалесъ создалъ изъ полотна и красокъ нсколько красивыхъ игрушекъ, которыя могутъ быть испорчены окуркомъ сигары, или порывомъ втра, или каплею воды, просочившеюся черезъ стну?

Но этотъ пессимизмъ разсивался, когда кто-нибудь называлъ его «знаменитымъ маэстро», или когда имя его появлялось въ газет, или какой-нибудь ученикъ или почитатель выказывали интересъ къ его работ.

Теперь онъ отдыхалъ, не успвъ еще оправиться отъ тяжелой утраты. Бдная Хосефина!.. Но онъ собирался много работать и чувствовалъ въ себ наплывъ силъ для созданія великихъ произведеній. И имъ овладвала безумная жажда работы; онъ перечислялъ задуманныя картины, считая ихъ крайне оригинальными. Ему приходили въ голову дерзкія сочетанія красокъ, и новые техническіе пріемы. Но эти намренія не шли дальше словъ и никогда не попадали на полотно. Пружины его воли, прежде такія упругія и крпкія, были теперь сломаны или разслаблены Реновалесъ не страдалъ и не стремился ни къ чему. Покойная жена унесла съ собою лихорадочную жажду работы и художественный подъемъ, оставивъ его въ блаженной атмосфер комфорта и покоя.

По вечерамъ, когда маэстро удавалось стряхнуть съ себя пріятную лнь и вялость, державшую его въ неподвижности, онъ шелъ къ дочери, если та находилась въ Мадрид, что бывало не всегда, такъ какъ Милита часто сопровождала мужа въ автомобильныхъ экскурсіяхъ. Затмъ онъ отправлялся къ графин де-Альберка и просиживалъ у нея часто до полуночи.

Реновалесъ обдалъ тамъ ежедневно. Прислуга относилась къ нему съ уваженіемъ, догадываясь о его роли при графин. Графъ привыкъ къ обществу художника и жаждалъ видть его не мене супруги. Онъ съ восторгомъ говорилъ о портрет, который Реновалесъ долженъ былъ написать съ него въ pendant къ портрету Кончи. Графъ ждалъ только полученія нкоторыхъ иностранныхъ орденовъ, которыхъ не доставало еще въ его славной коллекціи. Художника мучила немного совсть, когда онъ выслушивалъ простодушную болтовню добраго старика въ то время, какъ супруга его ласкала мээстро дерзкимъ взоромъ любви, наклонялась къ нему, словно желая упасть въ его объятія, и искала его ноги подъ столомъ.

И какъ только мужъ уходилъ изъ комнаты, она бросалась къ Маріано съ распростертыми объятіями, изголодавшись по немъ, не обращая вниманія на любопытство прислуги. Любовь среди риска и опасности доставляла ей, повидимому, особенное удовольствіе. Художникъ съ гордостью разршалъ обожать себя. Онъ, который молилъ и преслдовалъ ее въ начал, занялъ теперь позицію пассивно возвышеннаго человка, принимая свысока обожаніе влюбленной и побжденной Кончи.

За недостаткомъ художественнаго подъема духа для работы, Реновалесъ ирибгнулъ для поддержанія своей славы къ офиціальнымъ почестямъ, оказываемымъ выдающимся художникамъ. Онъ откладывалъ со дня на день великое, новое твореніе, которое должно было окружить его имя новымъ сіяніемъ. Онъ предполагалъ приступить къ знаменитой картин съ Фриною на берегу моря, какъ только наступитъ лто, и онъ сможетъ ухать въ рыбацкую деревеньку, взявъ съ собою красавицу, которая послужила бы ему моделью. Можетъ-быть ему удастся уговорить графиню взять на себя эту роль. Почемъ знать!.. Конча сама довольно улыбалась каждый разъ, какъ онъ расхваливалъ ея роскошное нагое тло. Но пока маэстро желалъ, чтобы публика помнила его имя за прежніе труды и восхищалась имъ за ране созданныя произведенія.

Онъ злился на газеты, которыя расхваливали молодыхъ художниковъ и упоминали о немъ только мелькомъ, какъ о человк, прочно завоевавшемъ себ славу, или какъ о покойной знаменитости, картины которой красовались въ музе Прадо. Реновалеса мучила глухая злоба, какъ у актера, который блднетъ отъ зависти, видя, что сцена занята другими.

Онъ желалъ работать, немедленно приняться за работу. Но время шло, а лнь все усиливалась и длала его неспособнымъ къ труду. Руки стали вялыми и безжизненными; онъ скрывалъ это даже отъ ближайшихъ людей, стыдясь при воспоминаніи прежней легкости своей кисти.

– Это пройдетъ, – говорилъ онъ съ увренностью человка, который не сомнвается въ своихъ способностяхъ.

Давъ однажды волю воображенію, онъ сравнилъ себя съ безпокойными собаками, которыя страшны и опасны, когда голодны, и тихи и кротки, когда сыты. Онъ тосковалъ теперь по тяжелымъ временамъ, когда желанія его оставались неудовлетворенными, когда онъ не имлъ покоя для работы и нападалъ посл семейныхъ непріятностей на полотно, точно на врага, бшено бросая на него краски рзкими мазками. Даже по достиженіи славы и богатства не вс его желанія были удовлетворены. «О если-бы я имлъ покой! Если-бы я былъ полнымъ хозяиномъ своего времени! Если бы я жилъ одинъ, безъ семьи, безъ заботъ, какъ долженъ жить настоящій художникъ!» И что-же? Желаніе его было исполнено, ждать было нечего болыие, и все-таки его не покидала непобдимая лнь и полное отсутствіе всякихъ стремленій, какъ-будто онъ исписался, и раздраженіе и безпскойство служили для него источниками вдохновенія.

Его мучила жажда славы; когда имя его не появлялскь нсколько дней въ газетахъ, ему казалось, что онъ умеръ въ неизвстности, и что молодежь отвернулась отъ него, избравъ иные пути въ искусств, поклоняясь другимъ маэстро, занеся его въ категорію устарлыхъ. Профессіональная гордость побудила его искать способъ выдвинуться, словно онъ былъ наивнымъ новичкомъ дла. Онъ, который такъ насмхался прежде надъ чисто формальными заслугами и рутиною академій, вспомнилъ теперь вдругъ, что его выбрали нсколько лтъ тому назадъ въ члены Академіи Художествъ посл одного изъ наиболе шумныхъ успховъ его.

Котонеръ былъ искренно пораженъ, услыхавъ о томъ, что Реновалесъ придаетъ теперь огромное значеніе этому непрошенному отличію, надъ которымъ всегда смялся прежде.

– Это были юношескія шутки, – важно отвтилъ маэстро. – Нельзя всегда реагировать на жизнь смхомъ. Надо быть серьезнымъ, Пепе; мы старимся, и нельзя всегда смяться надъ вещами, которыя очень почтенны по существу.

Кром того, онъ обвинялъ себя въ некорректности. Достопочтенные академики, которыхъ онъ не разъ сравнивалъ со всевозможными животными, должны были удивляться, что онъ столько лтъ не занимаетъ отведеннаго ему мста. Надо заявить о своемъ желаніи вступить въ ряды активныхъ членовъ. По порученію Реновалеса Котонеръ забгалъ, подготовляя торжественное вступленіе друга и заботясь ршительно обо всемъ – отъ сообщенія всти важнымъ господамъ для назначенія ими торжественнаго дня до подготовленія рчи новаго академика. Реновалесъ со страхомъ узналъ, что ему придется произнести вступительную рчь… Работа кистью и небрежное образованіе сдлали то, что онъ съ трудомъ могъ браться за перо и даже въ письмахъ къ графин предпочиталъ изображать свою страстную любовь изящными картинками, а не буквами!..