Чтение онлайн

Я выдыхаю.

— Может, мы просто перевернём страницу и… — я обрываю себя и натягиваю улыбку, когда Рейн возвращается в комнату, восторженно неся коробку с мелками и раскраску.

Самым очаровательным голосом на свете она приказывает мне сесть рядом с ней на пол для первого урока. Разумеется, я подчиняюсь, хотя в животе порхают бабочки. Устроившись на ковре, Рейн открывает раскраску и радостно лепечет — часто словами, которые я не могу разобрать, показывая мне, что можно и чего нельзя делать, создавая красочный шедевр.

— Ладно, кажется, я понял, — говорю я. И, к моей радости, она протягивает мне восковой мелок и указывает на страницу перед нами.

— Мы вместе, — заявляет она с авторитетом. И через мгновение мы раскрашиваем картинку с мышкой в бальном платье, которая устраивает роскошное чаепитие для своих лесных друзей.

Сидя на полу рядом с Рейн, я будто пьянею от неё. От цветочного аромата её блестящих волос. От того, что форма её крошечных ногтей такая же, как у меня и у моей мамы. Я не могу сдержать улыбку при каждом её радостном писке, когда она гордится успехами своего ученика, при каждом её маленьком ворчании, когда она трудится над собственным шедевром. Этот кайф сильнее любого наркотика или алкоголя. Лучше, чем выступать перед тысячами людей. Лучше, чем выиграть «Грэмми». Лучше, чем колотить по барабанам или мчаться на мотоцикле в идеальный калифорнийский день.

Когда, по мнению Рейн, я делаю что-то не так, она касается моей руки, чтобы поправить; и в тот миг, когда я чувствую это крошечное прикосновение дочери, меня накрывает такая волна любви и желания защищать её, что меня прошибает до самого нутра. Это чувство настолько сильное, что я тут же опускаю голову и делаю вид, будто бешено сосредоточен на работе, чтобы скрыть влагу, собирающуюся в глазах.

Склонённой головой я шепчу короткую молитву: Пожалуйста, пусть мама это увидит.

Я не знаю, верю ли я в загробную жизнь. Я всё время сомневаюсь. Но сейчас мне отчаянно нужно верить в неё — ради собственной души. Чтобы суметь простить себя за то, как сильно я всё испортил. Чтобы когда-нибудь снова начать спокойно спать по ночам. Быть здесь сейчас значит понимать, насколько глубоко я облажался в прошлом. Не только по отношению к матери, но и по отношению к самому себе.

— Хорошо! — радостно говорит Рейн, похлопывая меня по руке. — Молодец, Куби!

Мне приходится поднять голову раньше, чем я готов, когда в глазах ещё стоят слёзы. Чёрт. Обри замечает их. Более того, в тот же миг, как наши взгляды встречаются, слёзы появляются и в её тёмных глазах.

Я снова опускаю голову, чувствуя неловкость. И прежде чем мы успеваем сказать хоть слово, моё внимание привлекает хлопок входной сетчатой двери — в дом входят пожилые мужчина и женщина, причём мужчина опирается на костыли.

— Как сходили к врачу? — зовёт Обри, пока я украдкой вытираю глаза и глубоко вдыхаю, стараясь взять себя в руки.

— Это будет долгая история, Крошка, — отвечает мужчина на костылях, останавливаясь рядом с женой в проходе в гостиную.

— Здравствуйте, — неуверенно говорит женщина. Она смотрит на меня с явным замешательством, а потом переводит взгляд на Обри, ожидая объяснений.

Обри указывает на меня.

— Мам, пап, это хороший друг Клаудии, Калеб. Он пришёл научиться раскрашивать вместе с Рейн.

— Привет, — слабо говорю я, поднимаясь с пола.

— Хороший друг Клаудии? — эхом повторяет мама Обри, выглядя ещё более озадаченной.

Я пожимаю руки родителям Обри. Но когда начинаю объяснять своё присутствие, Обри тут же останавливает меня властным взмахом руки.

— Продолжай урок раскрашивания, — приказывает она. — А я поговорю с родителями на кухне.

Обри улыбается Рейн.

— Мы сейчас вернёмся, Рейни.

— Угу, — рассеянно отвечает Рейн, продолжая усердно раскрашивать.

С сердцем, гулко стучащим в ушах, я смотрю, как Обри и её родители направляются на кухню, двигаясь в медленном темпе отца. Но прямо перед тем, как вся троица исчезает в соседней комнате, отец Обри вдруг выпаливает:

— Клянусь богом, этот парень — вылитый барабанщик из Red Card Riot!

Ужин проходит, к моему удивлению, довольно неплохо. Уже около получаса мы с родителями и Калебом сидим за небольшим столом рядом с гостиной. Рейн здесь больше нет — она начала ужинать вместе с нами, но теперь лежит неподалёку на ковре и усердно раскрашивает новую страницу.

Папа почти полностью захватил разговор, засыпая Калеба бесконечными вопросами: про Red Card Riot, про искусство игры на барабанах, про музыкальную индустрию в целом. Я благодарна ему за эту болтливость, она даёт мне возможность молча разглядывать Калеба и оценивать его. Могу ли я доверять этому мужчине? Какова его настоящая цель?

Мой взгляд снова скользит по татуированному предплечью Калеба, когда он подносит вилку ко рту. А когда он жуёт, мои глаза вновь и вновь цепляются за движение его губ. Чёрт возьми, какие же у него губы… особенно в обрамлении этой бороды. Странная мысль, учитывая, что бороды мне обычно не нравятся. Я напоминаю себе, что физическое влечение, которое я чувствую к этому мужчине, не то, что мне нужно. Очевидно.

Когда Клаудия рассказывала мне о своём шокирующем приключении с Cи-Бомбом, после его концерта в Сиэтле, она сокрушалась, что так и не поцеловала эти губы. По словам, он взял её сзади, сжимая бёдра своими большими татуированными руками, и сделал это, так ни разу её не поцеловав и не посмотрев ей в глаза. Клаудия говорила, что сам секс был безумно горячим. Самый дикий, животный секс, который только можно представить. Десять из десяти. Но всё равно она признавалась, что чувствовала лёгкое разочарование — ведь так и не попробовала на вкус губы, о поцелуе с которыми фантазировала ещё со средней школы.

Если честно, я никогда не понимала эту одержимость. Правда. Никогда.

Но теперь понимаю.

Я всё ещё презираю этого мужчину за то, как он пренебрегал Рейн. И за то, что он не попросил у Клаудии номер телефона после их встречи, чем страшно её расстроил. Но, глядя на него сейчас вживую, я не могу отрицать — теперь я понимаю его мировую популярность. По крайней мере, понимаю, почему существует такое явление, как секс из ненависти. В один миг я представляю, как Калеб сжимает мои бёдра сзади и занимается со мной таким же животным сексом, пока я выкрикиваю проклятия и клянусь, что ненавижу его за то, что он ни разу не приехал к Рейн.

Смех папы вырывает меня из этих унизительно ужасных мыслей, и мы с мамой обмениваемся усталым взглядом из-за его восторженного гогота. Обычно мы были бы рады, что папа познакомился с барабанщиком одной из своих любимых групп. Но сейчас слишком насторожены из-за намерений Калеба, чтобы чувствовать что-то, кроме тревоги. Если Калеб получит опеку над Рейн, сдержит ли он слово и действительно всегда будет давать нам видеться с ней? Или со временем просто отрежет нас от её жизни?

Ранее на кухне, когда я в спешке объясняла родителям, почему Калеб оказался у нас в доме, я ожидала от них той же чистой ярости, что чувствовала сама. Но хотя оба были крайне скептически настроены и настаивали, что нам нужно держать Калеба под пристальным наблюдением, они одновременно испытывали и искреннюю радость от того, что Рейн, наконец, встретила своего отца. Особенно папа — он был готов помогать Калебу налаживать отношения с Рейн ради её же блага гораздо больше, чем мама и я.