Обуглившиеся мотыльки
Шрифт:
Клаус умел ждать. Он пробыл в клубе час, прежде, чем поймал тот момент, когда Бонни оставила в покое своего компаньона и направилась за очередным бокалом выпивки. Походка уверенная, хоть и пошатывающаяся. Взгляд такой же как в первую встречу — целеустремленный, холодный, решительный…
Несчастная девчонка.
Клаус взглянул на своих телохранителей. Те едва заметно кивнули и с бесстрастными выражениями лиц направились к девушке. Майклсон улыбнулся, закуривая, выпуская дым и наблюдая, как страх липкими лапами хватает девушку за плечи, как осознание бессилия бьет пощечины, отравляя сознание. Девушке закрыли рот, ударили со всей силы в живот, чтобы та не рыпалась и, скрестив руки за спиной, направили к черному выходу. В клубе было темно и шумно, никто не обратил внимания. А кто и захотел вмешаться, увидел уродливую улыбку Клауса Майклсона и сразу попятился назад.
Майклсон щедро наградил официанта чаевыми и, затушив сигару, направился вслед за своими людьми. Он не собирался устраивать пытки, не собирался отрезать пальцы и засовывать иголки под ногти. Это все устарело. Достаточно несколько поцелуев кулаков — и человек уже становится не таким прытким.
Музыка глушила, софиты ослепляли, а народ действовал по принципу: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю».
Итак, Клауса Майклсона освободили, план Ребекки провалился, и теперь, вышедши, Никлаус мечтал лишь об одном — узнать, кто же так сильно хотел его заключения. Он выбьет правду, вытянет ее, ведь привык получать то, что хочет. Недаром и Ребекка падка на исполнение своих амбиций.
Он вышел на свежий воздух. На заднем дворе клуба народу не было, а если кто и был, то поспешил ретироваться. Охранники впечатали Бонни в стену, сильно ударив по животу еще раз, чтобы у той не возникло желания кричать и сопротивляться. Девушка вмиг почувствовала укусы осеннего холода, а еще она ощутила, что протрезвела слишком быстро и что сильно боится…
Смерти.
Бонни, держась за кирпичную стену, медленно выпрямилась и устремила взгляд на Клауса. Взгляд затравленного и избитого зверя, который, несмотря на слабость, готов сражаться до последнего. Майклсон улыбнулся, кивнул, и вот двое охранников вновь приближаются к Беннет. Один прижимает девушку к себе, схватив ее за волосы и подставив тем самым ее лицо для удара. От резкого и сильного удара голову девушки вывернуло вправо. Головная боль стала такой резкой и пронзительной, что появилось головокружение. Из носа потекла кровь, пачкая красивое и прелестное лицо юной феминистки. Мулатка, сплюнув кровь на грязный асфальт, повернулась к Клаусу и, выше подняв подбородок, усмехнулась.
— Все так, как мне говорили, — сквозь зубы процедила Беннет. — Ты, и правда, ублюдок.
Клаус в своем белом костюме выглядел так аристократично на фоне грязных стоков, обшарпанных улиц и гнилых деревьев, как бы олицетворяя собой чистоту и непорочность. Беннет все еще держали за волосы, потом охранник отшвырнул девушку. Беннет уперлась в стену и нашла в себе силы устоять на ногах.
— Малышка Бонни Беннет, я все о тебе знаю, — с улыбкой пропел Клаус, подходя ближе и засовывая руки в карманы. — Поговорим немного о такой маленькой флешечке, которую ты мне подбросила, а?
— Если ты все знаешь, какого хуя говорить?
Улыбка исчезла с губ Майклсона. Быстрыми шагами приблизившись к девушке, он схватил ее за горло и впечатал в стену. Бонни ощущала, как пальцы этого ублюдка впиваются в ее шею, как становится больно, как дышать становится труднее и труднее…
Потом яркая вспышка: бритва, отец, боль, ненависть. Потом еще одна яркая вспышка: следователь, говорящий, что у девушки половое созревание, и она все надумала. И последняя финальная вспышка: «Новые дети свободы». Беннет не сдастся хотя бы просто потому, что не позволит себя победить, не позволит мужчинам в очередной раз уничтожить ее жизнь.
Такого больше не повторится.
— Я не заявил копам о твоей выходке. Ты должна мне!
Бонни молчала, сверлила взглядом противника, преисполняясь лютой ненавистью и неконтролируемой яростью. Если бы сейчас Беннет вручили пистолет — она бы не стала задумываться о последствиях — спустила бы курок, посмотрела бы, как вышибает мозги этому ублюдку, как кровавое месиво украсит собой серый асфальт и сделает эту сумасшедшую осень еще более насыщенной!
Клаус приблизился к уху девушки и прошептал, как убийца шепчет молитву в исступлении:
— Ты не представляешь, на что я способен! Я знаю, что ты всего лишь игрушка в чьих-то руках, и мне, если честно, плевать на тебя. Назови имя и можешь не оглядываться в темных переулках.
Бонни усмехнулась и с такой же непритворной злобой прошептала в ответ:
— Ты думаешь, ты первый мужчина, который унижает или избивает меня?
— Может, не первый. Но я первый, кто в эту самую минуту может убить тебя… Медленно.
— Так давай же, — хриплым и уверенным голосом произнесла девушка. Клаус отстранился, заглянул в глаза этой чокнутой, готовой распрощаться с собственной жизнью ради каких-то иллюзорных идей. — Убей меня — мне больше нечего терять! Убей! Вы, мужики, только тогда чувствуете себя людьми, когда унижаете и избиваете. Что ж, покажи свое достоинство — убей меня!
Клаус сжал горло девушки, Бонни замолчала.
Но не испугалась. Неизвестно, что действовало на нее — алкоголь или обида на отца, — но это было что-то настолько сильное и мощное, что способно было стереть страх перед смертью. Может быть, в глубине души Бонни и не хотела умирать, но сейчас она не заглядывала в глубины своих воспоминаний, страхов и страстей. Сейчас она уверенно глядела на врага, который мог пырнуть ее ножом. Сейчас она могла умереть как последняя шавка: в подворотне ненужной и всеми забытой. Сейчас она могла превратиться в воспоминания…
Клаус отпустил девушку и отошел на шаг, засовывая руки в карманы. Потом он усмехнулся, потом — расхохотался. Его рваный и злодейский хохот порождал сумасшедшую тревогу, вселял ужас и заставлял молчать, тупо пялясь на объект своей ненависти. Бонни была обескуражена и избита. Она теряла силы…
Она теряла себя.
— Какой же я дурак! Как же я сразу не догадался, а? Моя сестрица и мне то же самое говорила, когда я лишал ее родительских прав.
Бонни крепче сжала зубы и выше подняла подбородок. Она была уверенна в своем решении.
Можно ли погибнуть за идею? Можно ли, забыв себя, стать пустотой лишь для того, чтобы доказать чью-то теорему? В современной жизни слова ничего не значат и стоят дешево. Однако когда ты отдаешь свою жизнь в обмен на исполнение безумной идеи — считай, что отдал душу дьяволу… Безвозмездно.
— Ты же просто марионетка в ее руках, малышка Бонни! — сказал Клаус, глупо улыбаясь. — Что она тебе наговорила? Про независимость женщин? Про то, что я отобрал у нее ее сына?
Бонни сжала кулаки. Дышала она часто и тяжело. Кровь, боль, агония, ощущение ближайшей смерти — все это создавало чокнутый микс. Беннет задыхалась от недостатка кислорода и изобилия ядовитого газа в воздухе…
От осознания собственной беспомощности.
«Давай же, подружка, погибни в очередной раз! Ты так давно этого хотела. Сейчас только руку протяни — и вот, долгожданная свобода! Погибнешь героиней… серых луж. Только вот Клаус тебя убивать не станет. Знаешь, почему? Руки марать не охота. Это сделает сама Ребекка, когда узнает, что ты сдала ее с потрохами! Конечно, можешь успокаивать себя, мол: «Клаус сам догадался», но мы обе знаем, что Майклсон увидит этот странный блеск в твоих глазах. Она поймет, что ты не только предала ее, но еще и солгала».