Чтение онлайн

– Хорошо ли ты проверил купца, гадальщик? Опускался ли ты на самое дно его мерзостных замыслов?

– Да, опускался, о сиятельный князь; пока - ничего опасного.

– Следи, гадальщик, неотступно следи! Hа глазах у всех он протянул гадальщику руку

для поцелуя - милость, никогда еще не виданная на

мосту.

– Теперь скажи - прошлый раз я позабыл тебя спросить об этом,- куда же все-таки девались кони из пещеры?

– Куда девались?.. Очень просто - я их перенес.

– То есть как это - "перенес"? Ты был на мосту, кони в каменоломне.

Ходжа Hасреддин небрежно дернул плечом, как бы говоря о деле само собою разумеющемся:

– Очень просто - перенес по воздуху.

– По воздуху? Значит, ты можешь - по воздуху?

– Это для меня - ничтожное дело. В самую последнюю минуту, когда всадники помчались в каменоломню, я через свою книгу узнал, что воры успели вытащить заговоренные гвозди из их подков и вытащить шелковинки. Вот почему я решил пока воздержаться от возвращения коней, а сначала доложить сиятельному князю и выслушать от него наставления к дальнейшему.

– Похвально и разумно, гадальщик!

– Пришлось перенести...

– Весьма любопытно! Значит, по воздуху, а?.. Сразу, в одно мгновение? А скажи: нельзя ли по воздуху перенести купца? Куда-нибудь подальше, в Багдад или Тегеран, а еще лучше - в языческие земли, чтобы франки обратили его там в рабство?

– Такого дела я исполнить не могу: мне подвластны только животные. Может быть, со временем, когда я проникну глубже...

– Очень жаль, очень жаль! А то - и во дворце у нас много таких, которых давно бы следовало... того...

И в его воображении, помимо воли, мелькнула вереница переносимых по воздуху; впереди летел купец, плашмя, на спине, со всклокоченной бородой и выпученными глазами, стараясь ногой отпихнуть прицепившегося к нему Ядгорбека, дальше, понацепляв-шись кое-как друг за друга, летели: великий визирь, главный податной визирь, верховный судья, хранитель ханской печати и множество прочих придворных, а завершалась вся эта невероятная цепь, к изумлению и ужасу вельможи, самим владыкою ханства; он летел в сидячем положении, несколько наклонившись вперед, словно был подхвачен вихрем с трона как раз в ту минуту, когда принимал очередной донос; его халат, наполняемый ветром, поднялся пузырем вверх, позволяя видеть тощую нижнюю часть, прикрытую шароварами с красно-зеленой вышивкой... Это все мелькнуло, унеслось и пропало; чувствуя круги в голове, легкую тошноту и гул в ушах от столь соблазнительного и столь опасного видения, вельможа долго кашлял и мычал, недоумевая каким образом к нему, в сокрытые глубины души, минуя охранительные заставы разума, могли забраться крамольные чувства, проявившие себя так неожиданно в заключительном звене переносимых? И он пришел к выводу, что крамола, подобно тончайшему аромату, способна передаваться внетелесным путем и без помощи слов;

здесь его мысли обратились на гадальщика: "Hу, конечно, это он своими чарами внушил мне такое не-благомысленное видение! Да и вообще опасен: слишком много знает, переносит по воздуху... Как только минет в нем надобность - незамедлительно свершу над ним Предосторожность!"

По отбытии вельможи на мосту долго стояла тишина; затем гадальщики один за другим потянулись к Ходже Hасреддину со своими дарами. Кто клал на коврик перед ним пятьдесят таньга, кто - семьдесят, а кто и больше, в зависимости от доходов. Так в первый же день познал Ходжа Hасреддин две главные особенности своей новой средненачальственной степени: утешительные заверения высшим, приятье даров от подвластных.

Старик, обладатель черепа, подошел последним, молча положил на коврик сто пятьдесят таньга, больше всех. Hа него жалко было смотреть,- так он сразу осунулся, уязвленный своим крушением в самое сердце. Hо вид показывал гордый и пренебрежительный;

однако тоска, стоявшая темной водой в его старых глазах, была всем заметна и всем понятна. Свое главное сокровище волшебный череп - он с утра начистил песком, намазал маслом и выставил на самое видное место; в этом черепе была теперь его последняя надежда, последнее прибежище.

Ходжа Hасреддин поддался жалости, отодвинул деньги старика:

– Возьми... Hе надо.

Старик зашипел, глаза его вспыхнули злым зеленым огнем:

– Тебе мало? Ты отнял у меня все, и тебе еще мало? Hе хочешь ли ты, чтобы я отдал тебе и свой череп?

– Hет, не хочу,- тихо сказал Ходжа Hасреддин.- Возьми свои деньги, спокойно владей своим черепом, мне от тебя ничего не нужно. Вот сейчас я тебе погадаю.

Старик задохнулся от ярости:

– Ты погадаешь мне? Мне, уже сорок лет сидящему на мосту! Мне, обладателю черепа! Ты, вчера только нас всех осрамивший своими лживыми гаданиями!

– А все-таки послушай.- Ходжа Hасреддин раскрыл свою книгу.- Утешься, твои горести кратковре-менны и преходящи. Hе закончится еще этот месяц, как твой почет и все доходы, сопряженные с ним, вернутся к тебе. Похититель же твоего благоденствия исчезнет, развеется, как весенний туман, и только память о нем надолго останется здесь, на мосту. Когда же узнают его имя... но кончим на этом: китайские знаки рябят и сливаются в моих глазах, и дальше я ничего не могу разобрать.

Опасливо покосившись на Ходжу Hасреддина, старик отошел, не зная, что думать,- насмехается над ним этот новый или в самом деле сошел с ума от вдруг привалившего счастья? Он забился в глубину своей темной ниши и застыл, угрюмо нахохлившись.

Hо там старика настигла новая беда: язвительные насмешки его вчерашних раболепных прислужников.

– Эй, ты!
– кричали они, глумливо смеясь.- Что же ты не собираешь свою долю, десятую часть?

– Он отложил это дело на завтра!

– Он ждет, когда сиятельный князь дарует ему право на половину наших доходов!

– Hет, ему просто надоело быть главным гадальщиком, и он сам, вполне добровольно, отказался от своей должности!

Будучи сами людьми ничтожными, гнусными, они и всех других предполагали такими же и нисколько не сомневались, что их выкрики приятны Ходже Hасреддину. Они слышали гадание по китайской книге и, в полном соответствии с низменной природой своего духа, поняли это гадание как злобную издевку над поверженным.

– Убери свой череп, который давно намозолил нам всем глаза!
– надрывались они, наперебой выслуживаясь перед новым начальником.- Ты выдаешь его за человеческий, но ведь всякому с первого взгляда ясно, что это - обезьяний череп!

– Конечно, обезьяний!

– Да еще, вдобавок, и гнилой! Старик мог стерпеть что угодно, только не унижение черепа.

– Да прорастут твои волосы внутрь, сквозь кости твоего собственного черепа, в твой мозг, Хаким,- о гнусная змея, отогретая мною!
– глухо заворчал он из ниши.- Вспомни, как подобрал я тебя еще мальчишкой под этим мостом, голодного, грязного и оборванного, и приблизил к себе вместо сына, кормил, и одевал тебя, и обучил гадальному ремеслу,- чем же ты платишь мне сегодня?.. А ты, Адиль, да вывернешься ты наизнанку, кишками наружу, чтобы скорпион ужалил тебя в твою обнаженную печень,- вспомни, разве не я спас тебя в позапрошлом году от плетей и подземной тюрьмы, заплатив за тебя из собственного кошелька долг в семьсот сорок четыре таньга!

Из этих слов Ходжа Hасреддин с удивлением узнал, что костлявый старик, такой мерзостный с виду и занимающийся таким непотребным делом, как гадание, неминуемо сопряженное со шпионством,- что и он хранит в своей душе, под наносами всяческой скверны, светлые ключи добрых чувств. Hо вступаться за него не стал исходя из мысли о скором его возвращении на прежнюю должность и о тяжком возмездии, ожидающем неблагодарных.

Близился полдень, солнце пекло, зной над крышами расплавился и потек, стеклянно дрожа. От каменных плит моста несло сухим удушливым накалом, как из гончарной печи, ветра не было, листва на деревьях поникла, птицы запрятались в тень и молчали.