Чтение онлайн

Вообще картина нищеты и оголтлости была полная. Въ особенности первое впечатлніе было невыгодно. Каждому, конечно, извстны угольщики, продающіе но улицамъ городовъ древесные угли. Ну, тамъ вотъ, если представить себ такого угольщика, да притомъ снять съ него одежду, оставить его въ изодранной рубах и почти безъ оной, то получится врное изображеніе рабочаго на каменноугольной шахт. У перваго рабочаго, который мн попался на глаза, рубаха на брюх совсмъ отсутствовала, у другого дла были еще хуже. А когда я увидалъ ихъ въ куч, въ количеств десяти человкъ, то получилъ еще боле сильное впечатлніе, — кто была куча лохмотьевъ, облитыхъ жидкою сажей.

— Отмывается эта грязь съ тла? — спросилъ я.

— Какъ же, отмывается, — отвтили мн.

— Ну, а эта одежда рабочая на васъ?

— Извстно, рабочая. А есть которые эти ризы почитай что и николи не снимаютъ, — такъ и ходятъ чертями.

— Это почему же?

— Да такъ, значитъ, — въ шинк прочая-то одежда.

Справедливость этихъ словъ я понялъ только впослдствіи, разузнавъ поближе о жизни копей.

— Ну, а работа тяжелая? — спросилъ я еще, хотя былъ заране убжденъ въ ненужности такого вопроса.

— Нтъ, ничего, мы привыкли. А впрочемъ, одно слово — Сибирь!

Но какова работа шахтера, я лучше приведу разсказъ одного молодого человка изъ интеллигентныхъ, попробовавшаго работать въ шахт. Онъ оканчивалъ курсъ въ штегерскомъ училищ и нанялся въ качеств рабочаго въ вакаціонное время.

— Какъ вамъ извстно, у насъ въ училищ очень часто бываютъ практическіе уроки въ шахтахъ. На такихъ урокахъ я всегда чувствовалъ себя весело, много работалъ и всегда прежде всхъ изучалъ пріемы разныхъ работъ. И мн не казалось трудной жизнь въ шахт… Вотъ я однажды и задумалъ провести лто на одномъ рудник, въ качеств простого забойщика. Задумалъ и сдлалъ. Манили меня дв цли — практическая и, если хотите, идейная. Практически мн положительно необходимо было зашибить за лто рублей сто, а на шахт, гд поденная плата минимумъ 70 к., а то поднимается для ловкаго рабочаго и до 2 руб., мн казалось легко зашибить такія деньги, причемъ, по моимъ разсчетамъ, я ни въ чемъ не буду себ отказывать — ни въ отдых, ни въ пищ. Ну, словомъ, мн улыбалась жизнь шахты съ этой стороны. Что касается идейной, то вы поймете сами, въ чемъ дло: желаніе сблизиться съ народомъ, гордость сознанія тяжелой работы, мечты о будущемъ… Мечталъ я ни боле, ни мене, какъ бросить свое привилегированное положеніе и сдлаться простымъ работниковъ. Ни боле, ни мене!… Такъ вотъ я и поступилъ на шахту. На первыхъ порахъ мн назначено было 1 р. 20 к. въ день — чего же больше? Принялся я работать. Обстановка мрачная. Работаютъ при масляномъ освщеніи, которое производитъ удушливый смрадъ. По щиколки въ вод. Въ лучшемъ случа, если нтъ воды, кругомъ по стнамъ и подъ ногами стоитъ какая-то ослизлая сырость. Но въ первый день я чувствовалъ себя ничего; только руки, отъ тяжелаго кайла, висли, какъ веревки, да спина мозжила. Въ голов тупость какая-то. Но все-таки урокъ свой я исполнилъ. На другой день въ шахту я спускался уже безъ всякой охоты, и дрожь пронизала меня, когда я очутился на томъ же самомъ мст забоя, гд вчера долбилъ. Но и въ этотъ день урокъ свой я кончилъ съ грховъ пополамъ. Только все время былъ въ какомъ-то сонливомъ настроеніи не то отъ усталости, не то отъ чего другого. Проспалъ я посл этого раза десять съ половиною часовъ и окончанія смны ожидалъ съ какимъ-то раздраженіемъ. Раздражала меня ослизлая, грязная блуза, бсилъ видъ чернаго угля. Но я все-таки упрямо ползъ и въ третій разъ. Но въ этотъ день на меня напало такое мрачное настроеніе, что я ежеминутно порывался бросить кайло, молотокъ и долото и вырваться на свтъ… Вы не можете себ представить, какъ тяжко лишеніе свта! По крайней мр, я до сихъ поръ не могъ представить себ, чтобы солнце было такъ необходимо человку. Когда я въ этотъ день спустился въ шахту, безпричинная и страшная тоска овладла мною. И я чувствовалъ, что это именно тоска по солнцу. Если бы солнечный лучъ ворвался туда, на глубину пятидесяти саженей, я бы, казалось, закричалъ отъ радости и принялся бы весело и съ удвоенною силой работать. Но солнца тамъ не могло быть, и я чувствовалъ, какъ сжималось отъ давящей тоски мое сердце, а умъ какъ-то обозлился… Только сонливость помогла мн. Работая кайломъ, я въ то же время сознавалъ, какъ глаза мои слипаются и все тло изнемогаетъ отъ жажды сна, безпробуднаго сна. И я уснулъ, не кончивъ работы… Эта сонливость, вроятно, происходятъ также отъ отсутствія солнца. Нтъ свта, и тло жаждетъ покоя, лишенное своего возбудителя, своей творческой силы… Но въ то же самое время сонливость — единственное спасеніе отъ тоски. Еслибы не нападала эта сонливость, то можно бы было, казалось, съ ума сойти, такъ что на четвертую смну я уже ожидалъ сонливаго состоянія, какъ нчто пріятное, и когда оно напало на меня, я уже работалъ, какъ машина. И все-таки опять уснулъ, на этотъ разъ еще раньше, чмъ вчера, уснулъ прямо въ ослизлой, сырой одежд, положивъ голову на глыбу угля и лежа бокомъ прямо въ холодной луж… Пятую смну я пропустилъ, просидлъ цлыя сутки на квартир и все время испытывалъ какую-то одурь. На шестой день я пошелъ, но не проработавъ и трехъ часовъ, уснулъ съ молотомъ въ рук, повалившись въ сырое углубленіе забоя, и Богъ знаетъ, сколько времени проспалъ бы, еслибы товарищи рабочіе, по окончаніи смны, не растолкали меня. Этимъ и кончилась моя попытка зарабатывать деньги кайломъ и жить вмст съ чернорабочими. Конечно, я могъ бы и дольше остаться, — вы видите, я человкъ сильный и выносливый, — но тогда мн нужно было бы выучиться пить, пить съ страшнымъ разгуломъ и дебошами, пить вплоть до пропоя послднихъ штановъ, какъ пьютъ только наши рабочіе. Я теперь увренъ, что жизнь шахтера можетъ проходить только между двумя состояніями — сонливостью и разгульнымъ пьянствомъ…

Дйствительно, слова юноши я вскор самъ проврилъ и въ значительной степени нашелъ ихъ справедливыми. Какъ работаютъ люди въ глубин шахтъ я что они чувствуютъ тамъ, объ этомъ я, конечно, не могу судить, — для этого пришлось бы очень долго съ ними жить въ очень близкомъ общеніи, — но какъ они живутъ на поверхности земли, при свт солнца, это я могъ и самъ наблюдать, но, главное, слушать ихъ собственные разсказы про себя.

Недлю кое-какъ шахтеръ просидитъ въ шахт, а въ праздникъ ужь непремнно напьется, при этомъ онъ горланитъ псни, бьетъ посуду, устраиваетъ драку, разбрасываетъ по полу деньги, если он есть, а если нтъ, то закладываетъ шинкарю все, что иметъ, — фуражку, шаровары, пиджакъ, сапоги, рубаху, — и пропиваетъ часто ршительно все, что иметъ, кром той ослизлой и грязной рвани, въ которой работаетъ. Такъ онъ и живетъ всю жизнь, ничего не добиваясь. Весь его заработокъ уходитъ, съ одной стороны, на собственное прокормленіе, — за все съ него дерутъ вдвое дороже, — съ другой — на водку и разгулъ.

И мн посл близкаго знакомства съ рабочими и посл разговоровъ съ ними понятно стало, почему въ такихъ селахъ, какъ Щербиновка, такъ много всякихъ лавочекъ и кабачковъ, — все это кормится на счетъ шахтера. Такимъ образомъ, выгоды донецкой промышленности исключительно выпадаютъ на долю хозяевъ да темныхъ паразитовъ, содержащихъ питейныя, бакалейныя и другія лавочки. Самому ему ничего не остается. Семья его еле колотится со дня на день. Идетъ онъ изъ близкихъ губерній — Харьковской, Екатеринославской, Орловской и Курской, идетъ въ надежд поправить какой-нибудь недочетъ въ хозяйств, но, пробывъ годъ на шахт, онъ такъ тутъ навсегда и остается, а хозяйство его пропадаетъ. Что касается настоящаго крестьянина, то онъ не прочь попользоваться отъ шахты; онъ возитъ уголь, подвозитъ матеріалы, мечтаетъ свою собственную шахту завести и иногда дйствительно заводитъ ее, но въ шахту забойщикомъ не пойдетъ, а если случится у него крайняя нужда, то поработаетъ немного, но при первой возможности убжитъ къ своему хозяйству, къ работ на вол и при свт солнца.

Такъ что во всхъ донецкихъ копяхъ и заводахъ уже и теперь образовался особенный классъ подземныхъ людей — буйныхъ, безалаберныхъ и пропащихъ. Нтъ у нихъ ни дома, ни опредленной цли; много, каторжно работать и много пить — вотъ и вся ихъ жизнь.

1883