Чтение онлайн

Прежде всего, своими большими, круглыми глазами онъ впился въ глаза Христа и съ минуту такъ стоялъ, совершенно неподвижный, и только посл этого медленно перекрестился. Затмъ лицо его вдругъ воодушевилось какою-то мыслью или цлымъ рядомъ мыслей и чувствъ, и онъ громко заговорилъ молитву, представлявшую смсь своего собственнаго изобртенія съ церковными текстами. При этомъ, пожирая своими широкими глазами глаза Христа, онъ прикладывалъ руки къ сердцу или поднималъ ихъ вверхъ, какъ длаетъ священникъ во время «херувимской». И долго онъ такъ молился, пожирая глазами Христа и громко разговаривая съ Нимъ.

Когда онъ кончилъ и вышелъ на лстницу, гд я сидлъ, задумчивость опять, казалось, охватила его всего, и онъ неподвижно остановился на мст.

— Откуда ты? — вдругъ спросилъ я его.

Онъ, видимо, не ожидалъ этого вопроса и вздрогнулъ, но все-таки отвтилъ:

— Я? Издалека… Армавиръ — вотъ откуда. Армавиръ слыхалъ?

— Какъ же, слыхалъ… Такъ ты оттуда? Какже ты, такой молодой, бросилъ работу и пошелъ сюда?

— Работу? Отъ работы Богъ меня отвергнулъ… Больной я.

— Какая же у тебя болзнь?

— Падучая. Не гожусь въ работу, Богъ меня къ себ призываетъ, вотъ я и пошелъ. Съ дтства я все читалъ книги и Господь беретъ меня къ Себ. Значитъ, не гожусь я къ работ, а гожусь только, чтобы молиться за всхъ… Тамъ братъ у меня живетъ, и я съ нимъ жилъ, но онъ не неволилъ меня къ работ, потому я на жнивь не однова падалъ, и меня било объ землю… Вотъ онъ и говоритъ мн: не неволь, братъ, себя, говоритъ… Онъ женить меня хотлъ нынче, и двушка была, но это дло не вышло. Мы пошли однова къ рк, а я заразъ палъ, и меня зачало бить объ землю… Вотъ я и говорю двушк: не женихъ я теб, говорю, не гожусь я въ мужья. Плачетъ!… Но какъ же мн-то жить? Пришелъ я къ брату и сталъ проситъ его: пусти меня, братецъ, къ святымъ мстамъ… самъ видишь, не гожусь я и въ мужья. Онъ отпустилъ. Ступай, говоритъ, Егоръ (Егоромъ, слышь, меня зовутъ), все одно — дома ты ни къ чему, а тамъ, по крайности, помолишься и за насъ, потому намъ некогда и помолиться-то хорошенько… Ступай, говоритъ, ты теперь, все одно какъ птица Божія: ни теб жать, ни теб косить, ни думать о податяхъ неспособно… Богъ съ тобой, или! Вотъ я и пошелъ…

— А отсюда домой пойдешь?

— Нтъ, въ Кіевъ, тамъ помолюсь.

— А изъ Кіева куда?

— Куда Богъ пошлетъ… Я съ людьми все, куда люди, туда я я. Одному боязно. Вотъ т женщины спятъ, такъ это я съ ними завтра въ Кіевъ пойду… Добрыхъ людей много, одинъ не останусь.

Сказавъ это, онъ снова задумался, погладилъ свою бритую голову и сталъ спускаться съ паперти на дворъ. Тамъ черезъ минуту онъ уже лежалъ на трав, поодаль отъ богомолокъ, свернувшись калачикомъ.

Этотъ странный человкъ былъ послднимъ живымъ впечатлніемъ, оставленнымъ мн Святыми горами.

Я былъ тамъ еще нсколько разъ, но уже монастырь совсмъ затихъ. На все время страды горы обращаются въ обыкновенное дачное и увеселительное мсто: культурные господа, турнюрныя барыни, скучающіе землевладльцы, тощіе чиновники, толстые купцы, — все это часто толпами кишитъ въ этихъ чудныхъ мстахъ, любуется видами, вырзываетъ свои темныя имена на скалахъ обители, пьетъ, стъ, купается и катается на лодкахъ по Донцу, а богомольца нтъ. Разв попадутся спеціалистки-странницы, да мелькнетъ изрдка больной человкъ врод упомянутаго выше Егора, котораго бьетъ о землю и который не годится ни въ работники, ни въ солдаты, ни въ мужья. А настоящій, коренной богомолецъ теперь разбрелся по Ивановкамъ и Степановкамъ и отправляетъ свою страду. «Теперь идетъ больше купецъ да господинъ, а черный народъ повалитъ сюда съ Успенія», — сказалъ мн однажды лодочникъ, состоящій при Святыхъ горахъ.

Но едва-ли въ ныншнемъ году богомолецъ повалить сюда; едва-ли у него найдется нынче достаточно времени и душевнаго покоя, чтобы помолиться въ святыхъ мстахъ.

Когда Святыя горы совсмъ опустли, превратившись въ самое шаблонное дачное увеселеніе, я пересталъ туда ходить и отправился на рудники и копи.

Опять степь. Едва блыя скалы Донца, скученныя около Святыхъ горъ, скрываются изъ вида, какъ со всхъ сторонъ снова тянется выжженная солнцемъ, безлсная, безводная, изрытая морщинами раввина. Въ дождливый годъ здсь, вроятно, волнуются хлбныя доля и своими красивыми переливами смягчаютъ безотрадность степной полосы, но нын, посл нкоторыхъ надеждъ, и хлбовъ нтъ: поправившіеся-было отъ майскихъ ливней, въ іюн они сгорли отъ солнца, скрючившись отъ горячихъ втровъ. Въ конц іюня было уже ясно, что все погибло. Жары стояли такія, что по дорогамъ падали волы, а рабочіе на поляхъ замертво увозились по домамъ, поражаемые солнечнымъ ударомъ.

Въ такое-то страшное время я и выхалъ въ первый разъ на донецкія копи. Послднія начинаютъ мелькать уже по курско-харьково-азовской дорог. Изъ оковъ вагона, по ту и другую сторону рельсовъ, въ разныхъ направленіяхъ возвышаются черныя, курящіяся массы, — это и есть шахты и копи. Видишь странную картину: кругомъ нтъ ни горъ, ни другихъ какихъ-нибудь признаковъ горнозаводской страны, — все та же кругомъ степь, безлюдная, безлсная, изрытая сухими балками, между тмъ, по обимъ сторонамъ дороги курятся шахты, гд же такъ называемый «Донецкій бассейнъ», донецкая горная цпь? Да ея совсмъ не существуетъ: обычное представленіе о горномъ массив здсь надо отбросить. Горы въ Донецкомъ бассейн существуютъ только по самому Донцу, именно по правому его берегу, сопровождая рку въ вид мловыхъ скалъ и возвышеній на десятки верстъ. Дальше же за этимъ крутымъ берегомъ он, какъ будто, скрываются подъ землю, куда и надо углубиться, чтобы отыскать ихъ богатства. Тамъ, подъ землей, он образуютъ массивныя толщи кварцита, известняка и песчаника, заключающихъ въ себ желзо, ртуть и другіе минералы; тамъ же, подъ землей, тянутся и слои каменнаго угля и каменной соли. На поверхности же ничего невидно; вокругъ все та же безконечная степь, изрзанная въ разныхъ направленіяхъ сухими балками и такими же возвышеніями, нисколько не напоминающими собой горной цпи.

Всюду тянутся бурыя, выжженныя пространства, желтыя хлбныя поля и зеленые луга, боязливо пріютившіеся по крошечнымъ степнымъ рченкамъ. Надо много воображенія или знанія мстныхъ условій, чтобы увидть на этой гладкой поверхности горы горнозаводскую дятельность, копи и горные заводы…

Прежде всего, я постилъ Никитовскій ртутный рудникъ. И первый мой вопросъ, лишь только поздъ высадилъ насъ на станціи Никитовк, былъ — гд же тутъ рудникъ? — потому что кругомъ ничего не было видно, кром хлбныхъ полей, сухихъ выгоновъ и степныхъ залежей, да нсколькихъ селъ (въ ихъ числ виднлась и Никитовка), попрятавшихся въ утлубленіяхъ широкихъ, безводныхъ овраговъ. Но скоро мое любопытство было удовлетворено. Едва нанятый нами старикъ-крестьянинъ изъ Никитовки провезъ насъ съ полверсты, какъ показались зданія знаменитаго рудника, дымящаго всми своими трубами, а кругомъ по степи виднлись каменноугольныя шахты, между прочимъ, и Горловка. По мр того, какъ лошадь наша бжала впередъ, ртутный рудникъ все боле и боле вырисовывался, а черезъ нсколько минутъ мы уже были возл главной конторы.

Стоитъ онъ въ верст съ небольшимъ отъ станціи, на совершенно ровномъ и по сравненію съ окрестностями низкомъ мст. Благодаря такому характеру мстности, ртутный заводъ можно было поставить непосредственно возл самаго рудника, что не часто случается въ горной промышленности. Посредин всего завода возвышается большое зданіе (изъ дикаго камня), въ которомъ поставлены паровые котлы и подъемная машина; въ центр этого-то зданіи и находится рудникъ. Получивъ разршеніе управляющаго, въ сопровожденіи штегера, мы подошли къ его отверстію, ступили на площадку подъемной машины и черезъ минуту, посл даннаго сигнала, повеслись куда-то внизъ, среди абсолютнаго мрака, сразу охваченные сырымъ, затхлымъ холодомъ, и не успли хорошенько опомниться, какъ уже стояли на дн главной галлереи, по которой тамъ и сямъ мелькали огоньки. Намъ также дали до лампочк въ руки, и мы отправились по этой галлере. Всюду мелькали огоньки, гд-то раздавались удары, слышался грохотъ бросаемой руды, въ воздух было сыро и смрадно. Сыростью несло, конечно, отъ мокрыхъ каменныхъ стнъ, смрадъ же происходилъ отъ масляныхъ лампочекъ, съ которыми работали рабочіе и обращики которыхъ были у насъ въ рукахъ.

Шли мы возл самой стны, пробираясь по глыбамъ щебня, на каждомъ шагу спотыкаясь, потому что посередин узкой галлереи проложены рельсы, по которымъ мимо насъ то и дло катились вагончики, нагруженные до верху породой. Иногда васъ останавливали въ тотъ моментъ, когда мы проходили подъ отверстіемъ, пробитымъ изъ верхней галлереи на нашу, и когда оттуда сыпался съ грохотомъ щебень породы въ стоящій около насъ вагончикъ. Рабочихъ, сыпавшихъ этотъ щебень сверху и стоявшихъ около вагончика, также останавливали, вс прекращали на мгновеніе работу, но лишь только мы проходили, какъ за нами слышался снова грохотъ падающихъ камней или лязгъ вагончика, который покатили рабочіе.

Пробираясь все впередъ, мы по дорог завертывали въ боковые ходы и забои. Всюду кипла работа: въ одномъ мст рабочіе тяжелыми кирками долбили стны, въ другомъ происходило сверленіе отверстій, куда вкладывается зарядъ динамита и рветъ массивную толщу; добытый щебень рабочіе лопатами бросали въ вагончики и катили ихъ по рельсамъ до отверстія рудника, гд ихъ поднимали машины вверхъ.

Изъ главной галлереи мы прошли въ другую, параллельную ей. Тамъ опять заходили во вс темные закоулки, поднимались вверхъ, на верхнюю параллельную галлерею, и намрены были по лстниц спуститься еще ниже, на глубину тридцати трехъ саженей, но сопровождавшій насъ штегеръ отсовтовалъ, такъ какъ въ самомъ низу много воды.