Чтение онлайн

— Родный ты мой, вдь я тамъ не была! — почти съ отчаяніемъ вскричала баба и сорвалась съ мста, побросавъ. тряпицы. — Побгу, ты ужь тутъ самъ помой! — торопливо выговорила баба.

Но ддъ, не возвышая голоса, съ благожелательною улыбкой остановилъ ее.

— Погоди! Куда ты глупая, побжишь? Ничего не знамши, какъ и когда, куда ты сунешься? Два раза на дню только монахъ водитъ показывать, а ты одна для чего сунешься? Вотъ вечерня будетъ, пойдутъ люди съ монахомъ, тогда и ты съ ними… Давай, домоемъ ужь рубахи-то…

Говоря это, ддъ улыбался снисходительно и продолжалъ развшивать свои рубахи и порты. Все лицо его, окруженное сдыми кудрями, свтилось всецло этою снисходительностью и какою-то особенною радостью. Замтивъ меня стоящимъ наверху у перилъ, онъ съ такою же свтлою улыбкой обратился и ко мн:

— Вишь, господинъ, хурдишки свои моемъ… Ужь какое это мытье, а въ дорог, съ устатку-то, оно все же чистенько.

— На богомолье пришли? — спросилъ я, пользуясь случаемъ завязать разговоръ.

— Господь сподобилъ побывать на святыхъ мстахъ. Слава Богу, побылъ тутъ денька три, помолился, поблагодарилъ, насмотрлся — и завтра утречкомъ, на зорьк, съ Божьей помощью, домой, — отвтилъ старикъ съ веселымъ довольствомъ.

— А это разв не твоя баба?

— Какое! На пути встрлись! Ну, она и говоритъ: «Возьми, говоритъ, ддушка, меня съ собой, потому женскому сословію боязно въ дальней дорог»… Такъ мы и шли досюда вмст.

— Да ты издалека?

— Изъ Курской губерніи. Изъ-подъ Блостока. Чай, знаешь? Оно далеконько для моихъ старыхъ ногъ, ну, да слава теб Господи, потрудился, идучи, для Бога!

— По обту пришелъ сюда? — спросилъ я, но свтлый ддъ сначала не понялъ.

— Ну, ужь какой тутъ обдъ! Въ трапез дадутъ въ чашку малость борща, ну, съ хлбцемъ и похлебаешь…

— Я не то спрашиваю, ддушка… Я спрашиваю, отчего ты сюда пришелъ — по общанью, вслдствіе болзни или несчастья?

Ддъ, понявъ мои слова, вдругъ даже привсталъ съ берега, гд онъ сидлъ.

— Что ты, что ты! У меня несчастіе! Что ты, господинъ! Да разв я могу роптать на Бога, гнвить Его? Никакого несчастія въ дому у меня не было. Всю жисть хранилъ Господь, помогалъ мн, достатокъ мн далъ, снисходилъ къ нашимъ грхамъ. Вотъ я и пришелъ потрудиться для Него, поблагодарить за вс милости… Домъ у меня, господинъ, согласный, двое сыновьевъ, снохи, внуки и старуха еще жива. И вс мы, благодаря Создателю, сыты, спокойны и не знаемъ несчастія. Хранитъ насъ Господь. Примрно сказать, хлбъ? — Есть. Или, напримръ, мелкой скотины, овецъ, свиней, птицы? — Очень довольно. Ежели, напримръ, спросишь у меня: «есть, Митрофановъ, пчелы у тебя?» Есть, скажу я, пеньковъ до 401. Всмъ благословилъ Господь! Вотъ я и надумалъ потрудиться для Бога. Жисте наша, господинъ, гршная. Все норовишь для себя, все для себя, а для Бога ничего. И зиму, и лто все только и въ мысляхъ у тебя, какъ бы денегъ побольше наколотить, да какъ бы другого чего нахватать. Лто придетъ, — ну, ужь тутъ совсмъ озврешь. Мечешься, какъ скотина какая голодная, съ пара на снокосъ, съ снокоса въ лсъ, изъ лсу въ поле на жнивье, и все рвешь, дерешь, хватаешь, да все нацапанное суешь въ амбаръ, запихиваешь подъ клти, да подъ сараи, да въ погребъ… И все опосля это пойдетъ въ брюхо да на свою шкуру. И, прямо теб сказать, озврешь и недосугъ подумать, окромя сна или овса, или муки, ни о чемъ душевномъ или божескомъ… Вотъ я и на думалъ. Всю жисть хранилъ меня Господь и всмъ благословилъ, и отъ бдъ соблюлъ меня… и, окромя того, старъ уже я сталъ, къ смерти дло подходитъ… вотъ я и говорю себ: «Будетъ, Митрофановъ, брюху служить, пора послужить Богу, потрудиться для Него!»…

И на веселомъ лиц дда, обвитомъ блыми кудрями, выразилось полное восхищеніе.

— Слава теб Господи, сподобилъ меня Творецъ побывать у Своихъ святыхъ мстъ… Ну, ужь и точно святыя мста! Стадо быть, Богъ для себя это мсто пріуладилъ, коли ежели такъ чудесно оно. Войдешь-ли на эту шкалу, откуда глядитъ да тебя вся эта Божья премудрость, а либо подъ землю, въ пещеру сойдешь, въ темень эту и холодъ, гд святые живали въ старыя времена, или тамъ со шкалы пойдешь еще выше, на хуторъ…

— А это что такое, Митрофанычъ, хуторъ?… Чего тамъ такое? — съ жаднымъ любопытствомъ спросила баба, перебивъ дда.

— Ай ты не была? А я побылъ, сподобилъ меня Богъ… Стало быть, видишь ту вонъ церковь? Ну, это вотъ тамъ и есть. Со шкалы ты лзь опять во-онъ туда! Тамъ и будетъ хуторъ, служатъ тамъ панифиды…

Но не усплъ ддъ хорошенько объяснить, куда надо лзть, какъ баба уже сорвалась съ мста и съ отчаяніемъ воскликнула:

— Касатикъ ты мой, вдь не была я тамъ еще!… Охъ, грхи наши, побгу!

— Постой, постой, дура! Дай я теб хорошенько растолкую!

Но сгоравшая любопытствомъ баба уже не послушала его на этотъ разъ; она торопливо вскарабкалась съ берега рки на мостовую, юркнула оттуда во вторыя ворота и скрылась изъ нашихъ глазъ.

Ддъ добродушно засмялся и веселые глаза его вдругъ закрылись цлою стью юмористическихъ морщинъ.

— Вотъ он, господинъ, вс такія, бабы-то эти!… Придетъ во святыя мста, ну, кажись, надо бы одуматься, позабыть всякіе ихніе пустяки, окромя… Такъ нтъ, она только изъ любопытства и суется тутъ. Пощупаетъ полукафтанье у монаха, — изъ какой, молъ, матеріи слажено… ежели бы ей дозволить, она бы всего монаха ощупала, въ ротъ ей каши!… А вотъ эта самая баба… не успли мы дойти до святыхъ мстъ, не помолились еще хорошенько, а она уже сунулась на трапезный дворъ и зачала любопытствовать, лягай ее комары, изъ чего тутъ квасъ варятъ, сколько выдаютъ борща отъ монастыря… То-есть самая это безбожная тварь, эта баба!

Ддъ опять засмялся и принялся свертывать высохшее блье, укладывая его въ котомку. Немного еще поговоривъ съ нимъ, я оставилъ его и отправился бродить по пустыми… Среди кучекъ богомольцевъ я опять встртилъ курскую бабу. Она уже слазила на «хуторъ», удовлетворивъ любопытство, и теперь стояла подъ шатромъ великолпныхъ каштановъ, которые небольшою группой раскинулись въ углу двора. Дерево для бабы было незнакомо, и она долго дивилась на него. Потомъ сорвала нсколько листьевъ съ нижней втви и торопливо спрятала ихъ за пазуху.

Тамъ, за пазухой, у ней были уже и другія святыя вещи: нитка четокъ, большой кусокъ мла, вода въ бутылочк, черный крестикъ со стеклышкомъ, въ который ежели посмотрть, то увидишь Святыя горы. Все это она жадно нахватала и бережно понесетъ домой, въ курскую деревню, гд она тотчасъ, среди другихъ бабъ, будетъ разсказывать, что видла и чего не видала… Пришла она въ Святыя горы по тому случаю, что у нея все родятся двченки, а мальчика ни одного не родилось, за что мужъ ее укоряетъ безпрестанно; она вс средства перепробовала и все ни къ чему. Наконецъ, какая-то странница посовтовала ей сходить въ Кіевъ или на Святыя горы, и она, съ согласія мужика, пошла.

Но тутъ жадное любопытство деревенской бабы, которая ничего никогда не видала, но все хочетъ посмотрть, взяло верхъ надъ всмъ, она совалась съ безпокойнымъ любопытствомъ по всмъ угламъ и всюду глазла, щупала, узнавала, выпытывала, забывая святость мста; она забыла даже ту спеціальную цль, ради которой пришла — вымолить себ рожденіе мальчиковъ. Когда я черезъ часъ, сидлъ на скамейк подъ густою аллеей, ведущей въ скитъ, она также тамъ очутилась. Подойдя къ воротамъ, всегда запертымъ, за исключеніемъ четырехъ дней въ году, и охраняемымъ ангелами и суровыми святыми, она съ недоумніемъ приложилась къ ликамъ. Потомъ обратилась ко мн съ вопросомъ:

— А туда не пущаютъ?

— Нтъ.

— Ишь ты! — недовольно выговорила она и все-таки старалась просунуть голову сквозь ршетку, чтобы хоть чуть-чуть, однимъ глазкомъ поглядть, что длается тамъ, за запертыми воротами, въ этомъ таинственномъ полумрак.

Изъ скита назадъ въ монастырь мы шли вмст съ ней; и бесдовали; тутъ-то она и сказала мн, откуда она и зачмъ пришла. Когда она оставила меня у воротъ гостиннопріимнаго двора, я старался угадать, что она будетъ разсказывать по приход домой. А что разсказывать тамъ она будетъ много и съ засосомъ — въ этомъ я не сомнвался, потому что и раньше встрчалъ бабъ, побывавшихъ въ Кіев или въ другомъ «святомъ мст». Обыкновенно въ словахъ ихъ нтъ вранья, но зато все такъ преувеличено, что никто, ни даже она сама, не пойметъ, что она видла и чего прилгнула. Такъ же будетъ разговаривать и курская баба. Теперь вотъ суется она по укромнымъ уголкамъ святыхъ мстъ и собираетъ матеріалъ въ вид вещественныхъ предметовъ и въ вид невещественныхъ картинъ, а когда придетъ домой и ее окружатъ сосдки, она употребитъ въ дло все, что набрано въ пустыни. Листья съ каштановъ, воду съ Донца, млъ съ донецкихъ горъ она по крохотнымъ кусочкамъ будетъ раздавать тмъ, кто болетъ лихорадкой, горячкой или съ глазу, кто попорченъ и кому надо излчиться отъ неизлчимой болзни. А кром того станетъ разсказывать, что видла и слышала. «Спустилась я, скажетъ примрно, въ подземную пещеру и пошла въ темени и холод… Свчи горятъ и ладономъ пахнетъ, и со стнъ глядятъ лики столь жутко, что сердце замираетъ… И въ каждой пещер вериги въ три пуда всу»… Очень много и долго будетъ разсказывать и въ теченіе, по крайней мр, года сдлается героиней всхъ бабъ деревни, которыя, подперевъ щеки рукой и раскачивая головой въ полномъ сознаніи своего грха, неустанно будутъ слушать ее.