Чтение онлайн

Выкрикивание имени “Эмми” в припадках помешательства, которые по законам истерии воспроизводили очень часто бывавшее у пациентки во время ухода за дочерью состояния полной беспомощности, посредством довольно сложного потока мыслей было связано с припадком, как бы соответствуя особой защитной формуле, предохраняющей больную от его появления. Наверное, этому выкрику было присуще и ещё одно свойство – в более неопределённом виде проявляться в форме тика; что-то подобное происходило с защитной формулой “Не прикасайтесь ко мне”. В обоих случаях гипнотическая терапия прекрасно справилась с этими симптомами. Совсем недавно возникнувшие вскрики “Эмми” мне удалось проследить до их первоистоков, там, где они и появились впервые – в припадках помешательства.

Всем этим моторным симптомам, совершенно независимо от того, находятся ли они под контролем пациентки, поддаваясь её волевым усилиям, например провоцируя под воздействие контр-желания появление прищёлкивания, перемещают ли они психическое возбуждение в двигательный акт в форме заикания, прибегая ли к защитным мерам в виде выкрикивания слова “Эмми” и других более длинных фраз, так вот всем этим моторным симптомам присуще одно и то же свойство: первоначально, а возможно и сейчас, они находятся в самой непосредственной связи с травмирующим переживанием, замещая которое они и появляются в виде симптомов, обнаруживая этим сохраняющуюся память о событии.

А некоторые соматические симптомы больной, вообще, не являются обусловленными истеричной природой, так например, судороги затылочных мышц, которые я рассматриваю в качестве модифицированной мигрени и потому никак не могу отнести к невротическим явлениям – это область органической патологии. Но судороги затылочных мышц не существуют сами по себе; у госпожи фон Н. истеричный припадок использует их в своих целях, в то время как типичные проявления истеричного припадка у неё так и не удалось обнаружить.

Характеристику психического состояния госпожи фон Н. я завершу посредством того, что опишу действительно существовавшее у неё болезненное изменение сознания. В делирийное состояние пациентка могла погрузиться под влиянием различных воздействий: это могло оказаться следствием судорог затылочных мышц, или последствием каких-либо мучительных впечатлений (см. последний делирий в саду) или последействием одной из предыдущих травм. На основании нескольких наблюдений я могу более или менее уверенно сказать, что в делириозном состоянии у пациентки имело место такое ограничение сознания и та навязанность ассоциаций, которые присущи сновидениям, необычайно легко появлялись галлюцинации и иллюзии, пациентка высказывала даже своеобразные идеи, которые никак иначе как слабоумными и нелепыми нельзя было назвать. Такое состояние, которое сравнимо с тяжёлым душевным расстройством, вероятнее всего является эквивалентом истеричного припадка, это как бы острый психоз – в классификационной системе ему можно бы было дать название «галлюцинаторная спутанность сознания». С типичным истеричным припадком объединяет и то, что чаще всего в качестве основы делирия могло быть найдено одно из прежних травматических переживаний. Обычно переход из нормального состояния в делирий происходил совершенно незаметно; только что пациентка говорила очень корректно о реальных вещах, причём не испытывая особенно сильных эмоций, но по прошествии определённого времени я начинаю замечать появление у неё делирия: чаще появляется рассказ о мучительных переживаниях, жесты становятся более размашистыми, выкрикиваются защищающие формулы и т. п. В начале лечения пациентка находилась в делирийном состоянии в течении всего дня, так что довольно трудно было с надёжностью определить в отношении отдельных симптомов, принадлежали ли они – как, например, жесты – одному из проявлений истеричного припадка или же являются отдельным, независимым симптомом наподобие прищёлкивания языком или заикания. Часто лишь задним числом можно было выяснить, что относилось к делирию, а что к нормальному состоянию. Естественно, что оба психических состояния не были связаны друг с другом. Пациентка необычайно сильно удивлялась, узнавая о том, какие события надстраивал делирий поверх разговора, проходившего в обычном состоянии сознания. Моя первая беседа с пациенткой была блестящим образцом того, как оба состояния сознания могут постоянно чередоваться друг с другом, никак не замечая присутствия другого. Только один раз сказалось воздействие альтернативного сознания на живущее нынешним днём нормальное сознание: тогда пациентка сказала мне, явно опираясь на переживания в делирии, что она женщина прошлого столетия.

Анализ таких делириев у госпожи фон Н. был не совсем исчерпывающим, и главным образом из-за того, что состояние пациентки вскоре настолько сильно улучшилось, что делирий резко обособился от остальной нормальной жизни, ограничиваясь тем, что сопровождал судороги затылочных мышц. И тем более богатые наблюдения были сделаны мною над поведением пациентки в третьем психическом состоянии, в искусственном (гипнотическом) сомнамбулизме. В то время как в своём обычном нормальном состоянии она ничего не знала из того, что она психически переживала в делирии и в сомнамбулизме, в последнем из этих состояний (сомнамбулизме) в её распоряжении были воспоминания обо всех трёх состояниях, так что здесь она как бы была наиболее нормальной. А если ко всему этому ещё учесть, что как сомнамбула она была не очень-то сильно отстранена от меня даже по сравнению с наиболее лучшими минутами в её нормальной жизни, то есть в качестве сомнамбулы пациентка с готовностью предоставляла мне сведения о своей семье и т. п., в других же психических состояниях пациентка обращалась со мной так, словно я был незнакомец; если кроме этого принять во внимание, что для неё была характерна повышенная внушаемость, свойственная только сомнамбулическим личностям, то можно будет справедливо сказать, что в состоянии сомнамбулизма её можно считать находящейся в нормальном психическом состоянии. С другой стороны, интересно было замечать, что сам по себе этот сомнамбулизм не имел каких-либо гениальных черт (сверхнормальности). Он был отягощён всеми психическими недостатками, которые можно легко найти в нормальном состоянии сознания у любого человека. Свойства её сомнамбулической памяти хорошо видны в следующих эпизодах. Однажды в разговоре со мной она стала очень сильно восхищаться красивым растением в горшке; оно украшало вестибюль санатория. «Только вот как оно называется, господин профессор? Вы не знаете? Раньше я знала и немецкое, и латинское название, а сейчас оба позабыла». Пациентка, вообще, была превосходным знатоком растений, я же обычно всегда был вынужден признаваться в своём полном ботаническом невежестве. Несколькими минутами позже я спрашиваю у пациентки, находящейся в гипнотическом состоянии: «Не можете ли Вы сейчас вспомнить название растения на лестничной клетке?» Её ответ раздаётся мгновенно, безо всяких раздумий: «Оно называется турецкая лилия, но латинское название я действительно забыла». В другой раз, находясь в хорошем расположении духа, пациентка рассказала мне о посещении римских катакомб, но при описании увиденного не смогла вспомнить два термина, а я не смог ей их подсказать. Непосредственно после этого я спрашиваю у неё в гипнозе, какие слова она подразумевала. Но пациентка не знает этих слов и в гипнозе. Тогда я говорю ей следующее: «Не думайте больше об этом, завтра вечером, находясь в саду, между 5 и 6 часами вечера, ближе к 6, Вы неожиданно вспомните оба термина».

На следующих вечер, посреди разговора на тему, ничем не связанную с темой катакомб, пациентка неожиданно выпаливает: «Криптэ, господин доктор, и колумбарий». – А, это, наверное, слова, которые Вы не могли вчера вспомнить. Когда же они пришли Вам в голову? – «Сегодня, после обеда в саду, незадолго до того, как я поднялась наверх.» – Я замечаю, что таким способом пациентка хотела мне показать, что она точно придерживалась заданного ей времени (у неё, действительно, была привычка покидать сад около 6 часов вечера). Таким образом, и в сомнамбулическом состоянии пациентка не полностью располагала своими знаниями; у неё существовало актуальное и потенциальное сознание. Довольно часто происходило и так, что в ответ на мой вопрос: какой повод спровоцировал у неё переход то к одному, то к другому состоянию?, пациентка, находящаяся в сомнамбулическом состоянии, наморщивала лоб и после небольшой паузы в смущении говорила: «Этого я не знаю». В конце концов я выработал привычку говорить: Да Вы только немножечко подумайте и тотчас всё сразу вспомните. И, действительно, после небольших раздумий пациентке удавалось дать мне желанный ответ. Но бывало и так, что ей совершенно ничего не приходило в голову и мне приходилось ей давать поручение в гипнозе вспомнить нужное до завтра, что обычно всегда и получалось. Пациентка, которая и в обычной жизни самым мучительным образом избегала любой неправды, ни разу не прибегнула в гипнозе к обману, хотя подчас бывало, что она ограничивалась только самыми необходимыми сведениями, утаивая часть сообщения, пока я не принуждал её более подробно изложить свой рассказ. Как и в приведённом выше примере о запрятавшемся мужчине, чаще всего именно антипатия к определённой теме, не позволяла ей говорить даже в состоянии сомнамбулизма. Несмотря на такие ограничения, в целом складывалось довольно приятное впечатление от её психического состояния в сомнамбулизме, хорошо был заметен ничем не сдерживаемый расцвет духовных сил пациентки, полное обладание всем богатством воспоминаний.

Её неоспоримо большая внушаемость в сомнамбулизме всё же вовсе не доходила до какой-либо патологической несопротивляемости. Я должен признаться, что никогда не оказывал на пациентку большего влияния, чем этого бы следовало ожидать при работе с любым больным, находящимся в подобном состоянии, к тому же с такой благосклонностью прислушивающейся к каждому моему слову и неизменно обладающей ясным умом. Единственное, что не смогла проявить госпожа фон Н., так это наличие подобной благоприятной психической установки в своём так называемом нормальном состоянии. В тех случаях, когда мне, как например при устранении боязни животных, не удавалось обосновать для неё убедительных мотивов для внушения, или я не успев достаточно хорошо разобрался в предыстории возникновения симптома, сразу же пытался воздействовать на психическое состояние пациентки посредством авторитарной суггестии, каждый раз мне приходилось видеть напряжённое, недовольное выражение на лице сомнамбулы; когда же под конец гипнотического сеанса я спрашивал: Итак, Вы всё ещё испытываете страх перед этим животным?, то ответом было: «Нет – потому что Вы этого хотите так хотите». Но произнесённые ею слова, которые легко объяснялись желанием угодить мне, так ни разу и не привели к действительному успеху. Такой же незначительный эффект ожидали и преподанные мною пациентке общие наставления. С точно таким же успехом я мог бы повторять просто слова: Вы будете здоровы.

То же самое лицо, которое столь стойко сохраняло симптомы своей болезни, не смотря ни на какие мои внушения, отказываясь от симптомов только после их психического анализа или достаточно мотивированной силы убеждения, с другой стороны было покорно как самый лучший медиум среди всех обитателей больницы, но это относилось лишь к самым безобидным внушениям, с теми предметами, которые никак не были связаны с её заболеванием. Ранее я уже приводил примеры такого постгипнотического послушания. И я не вижу здесь никакого противоречия. Право сильнейшего психического представления необходимо учитывать и здесь. Если обратиться за помощью к механизму патологической «идеи фикс», то легко можно отыскать её обоснование и подкрепление столь многими интенсивно воздействующими переживаниями, что не приходится удивляться тому, что ей удаётся оказывать успешное сопротивление внушению врача, хотя иногда не обходится без использования совсем незначительного заряда контр-представлений. Мы встретились бы с поистине удивительно патологическим мозгом, если бы существовала простая возможность избавляться от глубоких психических переживаний посредством внушений врача.

Большое впечатление эта удивительная противоположность между далеко заходящим сомнамбулическим послушанием во многих областях жизни и упорно сохраняющимися симптомами болезни, и всё из-за того, что последние оказываются глубоко укоренёнными в душе и недоступны для анализа, произвёл на меня другой клинический случай. Я лечил довольно живую и одарённую юную девушку, уже полтора года страдавшую от тяжёлого расстройства походки. Она целых пять месяцев лечилась безо всякого, хотя бы малейшего успеха. На обоих ногах встречались участки повышенной болезненной чувствительности или анестезии (полной потери чувствительности), наблюдался быстрый тремор рук. Передвигалась пациентка наклонившись, мелкими шажками на тяжёлых, не гнущихся ногах, были заметны пошатывания, объяснявшиеся патологическими церебральными процессами, к тому же часто всё завершалось падениями. Но никогда у неё не исчезало поразительно весёлое настроение. Один наш тогдашний венский авторитет на основе описанного симптомокомплекса пришёл к выводу, что перед нами случай множественного склероза, другой же специалист поставил диагноз истерии; в пользу последнего говорило в частности сложное формирование общей картины заболевания в самом начале (боли, обмороки, амавроз [слепота]). Он то и направил больную ко мне на лечение. Я попытался повлиять на походку девушки гипнотическими внушениями, лечением ног в состоянии гипноза и т. д., но безо всякого успеха, и это несмотря на то, что девушка была отличной сомнамбулой. В один из дней, когда она уж в который раз появилась в комнате с шатающейся походкой, опираясь одной рукой на отца, а другой – на зонтик, кончик которого был изрядно истёрт, я потерял всякое терпение и закричал на пациентку в гипнозе: «Это продолжается слишком долго. Завтра же утром у Вас в руках сломается зонт и Вам придётся идти домой без зонта, и с этих пор Вы никогда не будете прибегать к помощи зонтика.» Не знаю, каким образом я пришёл к этой глупой затее с зонтиком; задним числом я устыдился того, что наговорил; но я ещё не догадывался, что моя умная пациентка возьмёт на себя спасение меня от гнева отца, бывшего врачом, с успехом применявшего гипноз. На следующий день отец пациентки рассказывал мне: «Вы знаете, что вчера сделала дочь? Мы прогуливались по Рингштрасе; неожиданно на неё нападает приступ веселья и она начинает петь прямо посреди улицы «У нас теперь свободный образ жизни …», да ещё ко всему прочему она отбивает зонтиком ритм, стуча об асфальт. Естественно, зонтик ломается.». Конечно, пациентка ни чуточки не догадывалась, что необычайными шутками ей удалось превратить бессмысленное внушение в блестяще удавшуюся суггестию. Так как состояние девушки не становилось лучше от моих заверений, требований и гипнотических сеансов, то я обратился к психическому лечению и попросил её вспомнить события и впечатления, предшествовавшие появлению у неё душевного страдания. Пациентка стала рассказывать (в гипнозе, причём никакого волнения она не испытывала), что некоторое время до того умер один молодой родственник, чьей возлюбленной она себя считала в течении многих лет. Но исповедь пациентки ничего не изменила в её состоянии. Поэтому на следующем гипнотическом сеансе я сказал ей о том, что совершенно убеждён в том, что смерть кузена никак не связана с ухудшением её состояния. Было заметно, что внимание девушки было привлечено на том сеансе к моему единственному замечанию, но несмотря на желание высказаться ей это не удалось. Пожилой отец, сидевший за ней, начал горько рыдать. Естественно, что больше я не продолжал лечения этой больной, да и никогда после этого её не видел.

Когда я наблюдал за сомнамбулическим состоянием госпожи фон Н. у меня впервые появились сомнения в правильности высказывания Бернгейма: Tout est dans la suggestion (“Всё внушение в словах”) и мыслительной конструкции его остроумного друга Delboeuf «Comme quoi il n`y a pas d`hypnotisme» (что ему трудно отыскать настоящий «гипнотизм»). Да и сегодня я никак не могу себе представить, что мой выставленный вперёд палец и единственное произнесённое мною «Спите!» может создать у больного человека особое психическое состояние, в котором можно обладать властью над всей его памятью и психическими переживаниями. Я мог вызвать такое состояние, но не создать его моими внушениями, то психическое состояние, которое не смотря на его закономерный характер, продолжает так сильно поражать меня.

То, каким образом проводилась терапия в состоянии сомнамбулизма, хорошо видно по самой истории болезни. Традиционным для гипнотической психотерапии путём я устранял имевшиеся у пациентки нездоровые представления; для этого я использовал убеждения и требования, приводил противоположные мнения любого рода, но я и этим не ограничивался, а предался кропотливому исследованию предистории возникновения отдельных симптомов, чтобы полностью устранить имевшиеся предпосылки для их существования, над которыми и надстраивались патологические идеи. Во время таких анализов неизменно получалось так, что больная начиная отвечать на задаваемые ей вопросы, приходила в сильнейшее волнение, которое не исчезало вплоть до полного исчерпывающего рассказа. Но как много терапевтического успеха в устранении симптомов следует в каждом случае отнести на счёт внушения, а сколько на счёт разрядки аффекта посредством отреагирования, я не могу сказать, так как оба терапевтических момента действуют одновременно. Поэтому приведённый мною клинический случай не может быть использован в качестве строгого доказательства того, что катартическому методу внутренне присуща терапевтическая эффективность. Но я всё же должен заметить, что на длительный срок были устранены только те симптомы болезни, которым было уделено достаточное время для психического анализа.