Чтение онлайн

Я могу лишь слегка прикоснуться к этой огромной теме. Вывод, который я сделал на основе накопленного мною опыта: патогенетически важные события с большой точностью удерживаются в памяти, причём вкупе с различными побочными обстоятельствами, и даже во всех тех случаях, где у пациентом присутствует убеждение полном забвении давно прошедших событий.

(В качестве образца только что описанной техники собирания сведений без использования погружения больного в сомнамбулическое состояние, то есть без прибегания к расширению сознания, приведу случай, который проанализирован мной совсем недавно. Я лечил женщину 38 лет, страдающую от невроза страха (агорафобия, приступы страха смерти, …). Как и у многих других подобных больных, у неё было заметно явное нежелание относить появление своего страдания ко времени брачной жизни, пациентка с большим удовольствием отодвигала его начало ко времени ранней юности. Так пациентка сообщила мне, что в семнадцать лет пережила первый приступ сильного головокружения, сопровождающийся переживанием страха и доходящим почти до обморочного состояния. Впервые он случился когда она находилась на улице родного городка. По временам приступ повторялся снова, пока несколько лет назад на его месте не появилось продолжающее существовать сегодня страдание. Я предположил, что первые приступы головокружения, в которых страх постепенно становился менее заметным, имели истеричный характер, и решил приступить к их психическому анализу. Вначале пациентка знала только то, что впервые такой приступ произошёл с ней, когда она вышла сделать покупки на главной улице. – И что же Вы тогда хотели купить? – Да, разное, думаю, что главные покупки относились к балу, на который я тогда была приглашена. – Когда он должен был состояться? – Мне кажется, что через два дня после сделанных мной покупок. – Ничего, Вы сможете это вспомнить точно и безо всякого труда. Сейчас я надавлю на Вашу голову, а когда я уберу руку, то Вы о чём-то подумаете или что-то возникнет перед Вашим внутренним взором; тогда Вы расскажете об этом… Я осуществляю эту процедуру; но пациентка продолжает молчать. – Ну, Вам что же так ничего и не пришло в голову? – Да нет, кое о чём я подумала, но это ни как не относится к тому, что тогда происходило. – Расскажите же мне об этом. – Да я вспомнила одну из своих подруг, юную девушку, которая уже умерла; но умерла, когда мне исполнилось восемнадцать, то есть годом позже того события. – Ничего, сейчас мы постараемся разобраться в этом получше, только, пожалуйста, не уходите в сторону. Что Вы говорите случилось с Вашей подругой? – Меня ужасно потрясла её смерть, так как мы очень сильно дружили. А за несколько недель перед тем умерла другая юная девушка, смерть её привлекла к себе всеобщее внимание горожан; всё это происходило тогда, когда мне было семнадцать лет. – Послушайте, я уже говорил Вам, что можно вспомнить давно забытые события, которые будут появляться после надавливания моей рукой. А теперь вспомните, какие мысли были у Вас, когда начался приступ головокружения на улице? – Да у меня тогда не было никаких мыслей, просто сильно кружилась голова. – Ну, такое невозможно, такие состояния всегда сопровождаются какими-нибудь мыслями. Сейчас я опять надавлю Вам на лоб и мысли, обременявшие Вас тогда, появятся вновь. – Итак, что пришло Вам в голову? – Мне показалось, что я была третьей. – Поясните это, пожалуйста. – Должно быть во время приступа головокружения я подумала: сейчас я тоже умру, как и те две юные девушки. – Итак, это и была Ваша мысль; когда начался приступ, Вы вспомнили о подруге. Наверное, её смерть должна была Вас очень сильно напугать. – Да, конечно, сейчас я хорошо припоминаю ту ситуацию, весть о смерти подруги была действительно ужасной – а я ещё иду на бал в то время как она мертва. Но я так сильно хотела попасть на бал, так была захвачена будущей радостью – я никак не хотела помнить о печальном событии (можно легко заметить намеренное вытеснение из сознания, что и приводит к патогенности воспоминаний о подруге).

В какой-то степени становится понятным приступ головокружения, но мне ещё не совсем ясен тот случайный момент, который в такой радостной атмосфере спровоцировал воспоминание о смерти подруги. К счастью, сделанное мною предположение оказалось удачным. – Вы можете точно припомнить по какой улице Вы тогда шли? – Конечно, это была главная улица города, с расположенными на ней старыми домами, я и сейчас хорошо её вижу перед глазами. – А где же жила Ваша подруга? – На этой самой улице, я как раз проходила мимо её дома, через два дома у меня начался приступ головокружения. – Когда Вы проходили мимо дома Вашей подруги, он напомнил Вам о её смерти, а несоответствие Вашего радостного настроения, в котором Вы ни о чём плохом не хотели думать, вновь заставил Вас мучаться.

Но и такие объяснения не вполне удовлетворяли меня. Возможно, что я упускал из виду что-то очень значительное, то, что создало или усилило предрасположенность к истерии у прежде здоровой девушки. В качестве подходящего повода могло оказаться периодическое женское недомогание, поэтому я спрашиваю у пациентки: Не знаете ли Вы когда в том месяце у Вас были менструации? – Пациентка приходит в раздражение: Я что и это тоже должна помнить? Могу сказать только одно, в то время они появлялись очень редко и нерегулярно. В тот период за весь год они были только один раз. – Хорошо, сейчас мы вычислим, когда же был точно этот единственный раз. – При перечислении дат, пациентка с уверенностью выбирает определённый месяц, но колеблется в выборе между двумя днями, которые находятся непосредственно перед праздником, всегда происходящим в один и тот же день. – Не совпадал ли этот праздник со временем проведения бала? – С растерянностью она отвечала: этот бал, действительно, был в день праздника. Сейчас я хорошо вспоминаю, да просто не могу отделаться от мысли, что единственные в том году менструации пошли как раз перед самым балом. Это, вообще, был первый бал, на который я была приглашена.

Теперь полученный материал позволяет легко осуществить реконструкцию событий и чётко увидеть механизм этого истеричного приступа. Конечно, к своим выводам я пришёл затратив достаточно большие усилия, кроме того требовалось хорошее владение техникой ведения разговора и умение создавать гипотезы, чтобы иметь возможность углубиться в поиск истинных причин страданий, чтобы пробудить у пациентки казалось уже забытые события, лежащие 21 год назад, не надо скидывать со счетов ещё и сохраняющееся недоверие со стороны пациентки. В результате проделанной работы полное совпадение моих гипотез с реальными событиями.

После этого длинного, но неизбежного отступления, я возвращаюсь к истории мисс Люси. На сеансах гипноза пациентку невозможно было погрузить в сомнамбулическое состояние, вместо этого она просто спокойно лежала с постоянно закрытыми глазами, находясь в состоянии неглубокой внушаемости, с несколько застывшей мимикой, не шевеля ни руками, ни ногами. Я спросил у неё, не помнит ли она повод, в результате которого у неё впервые возникло обонятельное ощущение подгоревшего мучного блюда. – О, конечно, я знаю это довольно точно. Это было приблизительно два месяца назад, за два дня до моего дня рождения. Я находилась в учебной комнате детей и играла с ними (это были две девочки) в кухню, вот как раз тогда почтальон принёс письмо. По почтовому штемпелю и почерку я увидела, что письмо было из Глазго от моей матери. Я уже собирались его открыть и прочитать, как вошедшие дети набросились на меня, вырвали из рук моих письмо и закричали: «Нет-нет, ты не должна его сейчас читать – письмо, конечно же, на твой день рождения, мы спрячем его до тех пор». И пока дети резвились и прыгали вокруг меня, я стала ощущать всё более сильный запах. Оказалось, что дети оставили на произвол судьбы приготовленное ими мучное блюдо и оно сгорело. С тех пор меня постоянно преследует этот запах, он никогда не исчезает, всегда находится рядом, и почти невыносимым становится в минуты волнения.

Вы действительно отчётливо видите перед собой ту сцену? – Да точно также, как это было тогда. – Что же могло Вас так сильно задеть в случившемся? – Меня потрясло то, что дети проявляли такой огромный интерес ко мне. – Они что, не всегда были такими? – Да нет, но это с особенной силой проявилось при получении письма от матери. – Но я не понимаю, в чём состоит контраст между чувствами, привязанностью детей и письмом матери, контраст, на который по-видимому Вы хотите обратить моё внимание. – В то время я собиралась поехать к матери, но после эпизода с письмом я поняла, что мне будет почти невозможно оставить дорогих для меня детей.
– А что случилось с Вашей матерью? Возможно, она пребывает сейчас в полном одиночестве и потому позвала Вас к себе? Или же она была серьёзно больна и Вы ждали от неё каких-либо весточек? – Нет-нет, хотя она и часто болеет, тогда ничего подобного не было, да и кроме того с нею всегда рядом одна из её подруг. – Тогда я не понимаю, почему Вам нужно было покидать детей? – Дело в том, что я не могла больше находиться в доме. Кажется, что экономка, кухарка и француженка стали считать, что я уж слишком высоко стала возноситься на своём месте, они объединились против меня с целью извести меня всякими мелкими интригами. Всё, что только возможно было выдумать обо мне, они доносили дедушке (девочек). Я не нашла поддержки ни у одного из обоих господ, на что так сильно надеялась, изливая им мои жалобы. Не видя другого выхода я предложила господину директору (отцу детей) рассчитать меня. На это он довольно дружелюбно ответил, что я должна хорошенько подумать ещё две недели, а потом принять твёрдое решение. Тогда я действительно находилась в неопределённой ситуации; я считала, что мне придётся оставить этот дом, но как видите я всё ещё пока здесь. – Кроме привязанности со стороны детей, Вас ещё что-нибудь притягивает к детям? – Да, находящейся на смертном одре матери девочек, приходящейся мне дальней родственницей по материнской линии, я пообещала, что приложу все мои силы, чтобы позаботиться о малышках, что никогда их не покину и постараюсь заменить им мать. Высказав просьбу о расчёте, я нарушила данное мною обещание.»

По-видимому, мы полностью завершили анализ ощущения неприятного запаха; в своё время этот запах действительно легко объяснялся ситуацией, он находился в тесной взаимосвязи с событием, небольшой сценкой, которая вызывала самые противоречивые аффекты: сожаление из-за того, что она вынуждена была покидать детей и обида, толкающая её на такой поступок. Понятно, что письмо от матери напомнило пациентке о её решении, так как она намеревалась уехать именно к ней. Конфликт испытываемых пациенткой аффектов в свою очередь устранил травматичность события, а в качества сохранившегося символа пережитой травмы остался существовать неприятный запах горелого. Конечно, ещё необходимо было отыскать причину того, почему изо всех воспринимаемых деталей той сцены, пациентка выбрала в качестве символа именно запах. Но я уже был достаточно хорошо подготовлен к тому, чтобы объяснить это хронической болезнью носа. На мой прямой вопрос пациентка сообщила, что как раз в то время она опять страдала от очень сильного насморка и даже почти совсем утратила обоняние. И всё равно в состоянии большого волнения она отчётливо воспринимала запах сгоревшего мучного блюда, запах, которому удавалось прорваться сквозь органические преграды в виде анозмии[i]

.

Но я не был до конца доволен полученным таким образом объяснением. Хотя это и звучало довольно правдоподобно, здесь явно не хватало чего-то важного, какого-либо более приемлемого основания, которое бы более ясно объяснило причину того, почему неприятный ряд впечатлений и противоречивые аффекты должно были привести именно к истерии. Почему переживания пациентки не могли остаться в рамках нормальной психической жизни? Другими словами, что послужило основанием для возникновения конверзии? Почему у пациентки сохранялась в памяти не вся сценка, а лишь ощущение неприятного запаха, которое пациентка предпочла всем другим в качестве символа воспоминания? Такие вопросы вполне можно было бы посчитать нескромными и ненужными, если бы речь шла о закоренелой истеричке, у которой механизм конверзии превратился в совершенно привычное дело. Но моя пациентка приобрела страдание только вследствие только одной пережитой травмы, во всяком случае у ней была недолгая история мучений.

Я уже хорошо знал из психических анализов подобных случаев, что там, где впервые появляется истерия, там неизбежно существует на это подходящий повод, а именно из сознания намеренно вытесняется какое-либо представление, исключаясь этим от возможности проработки посредством ассоциативной активности.

В таком намеренном вытеснении я нахожу также и причину конверзии возбуждения, независимо от того было оно тотальным (полным) или частичным. Заряд возбуждения, который не может разрядиться в активности ассоциаций, тем скорее находит себе ложный путь, воздействуя (иннервируя) на тело. Для мотива к вытеснению достаточно ощущения неудовольствия, несовместимости вытесняемой идеи со всей остальной массой представлений Я. Но вытесненное представление впоследствии мстит за себя, оказывая патогенное воздействие.

Итак, я пришёл к выводу, что мисс Люси Р. прибегла в тот момент к помощи, предоставляемой механизмом истеричной конверзии, и вывод этот заключался в том, что среди различных предпосылок пережитой травмы должна существовать одна, которую пациентка намеренно хотела завуалировать, пытаясь её даже вообще забыть. Если сопоставить вместе повышенную заботу пациентки по отношении к детям и высокую чувствительность к мнению других обитателей дома, то можно допустить только одно толкование. У меня даже хватило мужества сообщить пациентке моё толкование. А заключалось оно в следующем: «Я не думаю, что Ваше страдание объясняется Вашим отношением к детям, скорее можно предположить, что Вы действительно влюблены в своего господина, в директора, а возможно сами ещё не догадываетесь об этом. Далее, я думаю, что Вы питали большую надежду на то, что вскоре полностью займёте место умершей матери, а это уже легко может объяснить то, почему Вы стали столь чувствительны к мнению прислуги, к тем людям, с которыми Вы мирно жили в течении многих лет. Вы остерегаетесь, что они могут что-то заподозрить, заметить Вашу надежду, и из-за этого начнут издеваться над Вами».

Ответ её был в присущем ей лаконичном стиле: Да, я думаю, что всё так и есть. – Но если Вы знали о том, что любите директора, почему же Вы не сказали мне об этом? – Но я не была в этом уверена до конца или лучше сказать, я не желала об этом знать, хотела выбросить эту чепуху из головы, никогда об этом не вспоминать. Я даже считаю, что в последнее время я достигла этого.

Другого, более яркого переживания этого своеобразного состояния, в котором что-то знают и в то же время не знают, мне больше не пришлось встретить. Очевидно, что подобные чувства можно понять лишь тогда, когда сам хотя бы раз находился в схожей ситуации. У меня есть довольно примечательное воспоминание подобного рода, ещё и сейчас живо стоящее перед моими глазами. Когда я пытаюсь вспомнить то, что тогда происходило во мне, то моя память выдает довольно скудные сведения.Тогда я увидел кое-что, что совсем не совпадало с моими ожиданиями. Но я и на капельку не изменил своего твёрдого намерения, не уделяя достаточного внимания тому, что тогда произошло, воспринятое мною должно было в корне уничтожить моё прежнее намерение. Я просто проигнорировал противоречие, как и не придал никакого значения аффекту, схожему с переживанием отвращения, что несомненно внесло свою лепту в то, что пережитое мною реальное событие не получило для меня никакого значения. Я был поражён той же самой слепотой зрячих глаз, которую мы так часто недоумевая обнаруживаем, видя слепоту матерей по отношению к своим дочерям, мужей к своим дражайшим половинам, власть имущих к выбранным ими фаворитам (или фавориткам).