Чтение онлайн

–  А чего ж.

Женьке шел четырнадцатый год. Он был в красной футболке, в синих лыжных брюках и в обрезанных валенцах. Он еще краснел и опускал глаза, но уже выставлял вперед ногу, вскидывал голову и старался смеяться ненатурально, каким-то кашляющим басом.

–  Новости слышали?

–  Какие еще такие новости?

–  В отношении "Седова"?

–  А чего там?

–  "Пять часов самоотверженной борьбы со стихией!" - заголовком из газеты сказал Женька. - Там форменный кошмар был. Вблизи аварийной продуктовой палатки началось сжатие молодого льда. Торосистый вал с адским шумом приблизился к палатке и к горючему...

–  Выдюжили? - перебил Жмакин.

–  А как же! Пять часов аврала. Весь груз спасли и перевезли в безопасное место.

–  Разве там имеются безопасные места?

–  Это я так читал...

–  Ну, написать всякое можно.

Женька поморгал и немножко посмеялся.

–  Может, в шахматы сыграем? - погодя спросил он.

Алексей молчал, с завистью разглядывая ухоженного Женьку. Разве так жилось Жмакину в Женькины нынешние годы?

–  Или в шашки сыграем? - потише спросил Женя.

–  А ты уроки выучил? - удивившись на собственный вопрос, осведомился Жмакин. Или, может быть, он спросил об уроках потому, что никто ему не задавал никогда такого вопроса. - Выучил?

–  Здравствуйте, - сказал Женька, - а чего я с Морозовым целый день делал?

–  Чертей небось гонял, - сказал Жмакин, - хулиганил где-нибудь возле станции?

–  Я не хулиганил, - покраснев, сказал Женька, - я как раз хорошо учусь.

–  А может, как раз плохо?

–  Нет.

–  Хорошо?

–  Да.

Женька опустил голову. Он был явно обижен.

–  Пионер?

–  Да.

–  Что ж вы там, пионеры, вокруг елочки ходите, что ли? - спросил Жмакин.

–  Вокруг елочки? - очень удивился Женька. - Почему вокруг елочки?

–  А чего ж вам больше делать?

Женька даже не ответил. На секунду он вскинул голубые удивленные глаза, потом отвернулся. Потом слегка покачал головой. Еще раз взглянул на Жмакина и тихо, но раздельно и твердо сказал:

–  А если вы комсомолец, то мне странно, что вы так говорите.

–  Я пошутил, - серьезно сказал Жмакин.

–  Раз пошутили, тогда другое дело, - повеселевшим голосом сказал Женька, - может, сыграем в шахматы?

–  Сыграем! Тащи!

–  А может, вниз пойдем? Там приемник.

–  Ну, пойдем.

Они сели возле ревущего приемника и сразу же задумались и замолчали, как полагается всем шахматистам.

–  Д-да... - порою говорил Жмакин.

–  Уж, конечно, да, - отвечал Женька.

Финляндия ревела им в уши, потом захлопала дверь, пришли и хозяин, и гости, - они не слышали и не видели.

–  Так, так, так, - говорил Жмакин.

–  Да уж, конечно, так, так, так, - отвечал Женька.

Он раскраснелся, открытое, розовое, детски-припухлое его лицо покрылось мелкими капельками пота.

–  Рокируюсь, - говорил он, раскатисто нажимая на "р".

–  Рокируйся, - в тон ему отвечал Жмакин.

Только теперь он заметил и окончательно понял, что пришли гости. Они сидели за овальным столом и мирно беседовали в ожидании ужина. Дормидонтов был очень велик ростом и очень широк в плечах, и выражение лица у него, как у всех слишком уж рослых людей, казалось немного виноватым. Второй гость Алферыч - был тоже велик ростом, но как-то казался уже, складнее, проворнее. В лице у него было что-то очень деловитое, и вместе с тем казалось, он вот-вот выкинет такое коленце, что все просто-таки умрут, а он ничего не выкидывал, наоборот, держался очень серьезно и мало смеялся.

Гости молчали, говорил и смеялся один Корчмаренко. Он бил ладонью по столу, толкал кулаком в бок Алферыча, подмигивал Дормидонтову и, вытягивая шею, кричал в кухню:

–  Граждане повара, каково там кушанье?

А из кухни отвечали:

–  Сейчас, гости дорогие, сейчас, милые!

Жмакин поднялся, чтобы уйти к себе, но Корчмаренко его не пустил.

–  Ничего, ничего, - говорил он, - оставайся. Успеешь отоспаться молодой еще. Кабы жена была, ну, дело другое.

И смеялся, сотрясая весь дом.

Жмакин тоже присел к овальному столу.

–  И пить будем, - сказал Корчмаренко, - и гулять будем, а смерть придет - помирать будем. Верно, Алферыч?

Алферыч взглянул озорными глазами на Жмакина и, вздохнув, сказал:

–  Не без этого, Петр Игнатьевич.

Потом Корчмаренко вынес из соседней комнаты скрипку, поколдовал над ней, отвел бороду направо и, взмахнув не без кокетства смычком, сыграл мазурку Венявского. Играл он хорошо, лицо у него сделалось вдруг печальным, большой курносый нос покраснел. Дормидонтов слушал удивленно, почти восторженно, Алферыч задумался, выдавливая ногтем на скатерти крестики. Жмакин слушал и жалел себя. Из кухни вышла Клавдия - дочь Корчмаренко раскрасневшаяся от жара плиты, миловидная, прислонилась спиной к печке, сразу же заплакала, махнула рукой и ушла.

–  Эх, Клавдя, - с грустью сказал Корчмаренко, - сама мужика выгнала и сама жалеет. А мужик непутевый, дурной...

Он вдруг зарычал, как медведь, налился кровью и захохотал.

–  Как она его метелкой, - давясь от смеха, говорил он, - и слева, и справа, и опять поперек. А я говорю - правильно, Клавдя! Так и выгнала!

Он вскинул скрипку к плечу, прижал ее бородою и начал играть что-то осторожное, скользящее, легкое, бросил на половине, чихнул и, угрожающе подняв скрипку над головой, пошел в кухню. Через секунду из передней донесся его уговаривающе-рокочущий бас и всхлипывания Клавдии, потом слова:

–  Ну и пес с ним, коли он такой подлюга, подумаешь, невидаль...

Ужин был обильный, вкусный, веселый. Много пили. Клавдия развеселилась и сидела рядом со Жмакиным, он искоса на нее поглядывал, и каждый раз она ему робко и виновато улыбалась. Пили за хозяина, он смущался, тряс большой, всклокоченной головою и говорил каждый раз одно и то же:

–  Чего ж за меня, выпьем за всех.

Говорили про завод, про техника Овсянникова, про бюро технического нормирования и про то, что всю "еремкинскую шатию" надо гнать с производства в три шеи.

–  Разве ж это рабочий класс? - сердился Алферыч. - Халтурщики они, а не рабочий класс. Особо секретными замками на толкучке торгуют, это что же? Позор, стыд и срам!

Жмакин слушал внимательно: про такое он только читал в газете, прежде чем свернуть из этой самой газеты "козью ножку". Или со скукой слушал по радио. А тут пожилые люди толковали об "еремкинской шатии" как о своих кровных врагах. Кто они - эта "еремкинская шатия"? Наверное, перевыполняют нормы, и из-за них снижаются расценки? Но по ходу спора Жмакин понял, что все совсем не так. "Еремкинская шатия" позорила рабочий класс - вот в чем было дело.