Чтение онлайн

–  Бери!

Он уже косил от бешенства.

–  Задаешься?

Клавдия молчала.

–  Фасонишь?

В голове у него шумело, он вздрагивал.

–  В кухню пойдем, - сказала Клавдия, - морозно же!

–  Либерализм! - крикнул он в сторону комнаты, туда, где по-прежнему спорили. - Да!

Клавдия засмеялась. А он вдруг заметил, что лакированный ремешок на сумке разорван. Неужели она еще не успела разглядеть?

–  Не берешь подарок? - почти спокойным голосом сказал он. - Не надо!

И, мгновенно открыв дверцу плиты, сунул сумку в раскаленные оранжевые угли.

–  От, крученый! - сказала Клавдия. - От, дурной! Ну, просто бешеный.

–  Ладно! - величественно отмахнулся Жмакин, пошел в столовую и сел на свое место.

Все слушали Корчмаренко, который густым басом вспомнил империалистическую войну. Мазурские болота и ранения - дважды пули пробили ему легкое, в сантиметре одна от другой. Рассказывал Корчмаренко хорошо, совсем не жалостно, все точно видели, как полз он, раненый, умирающий, и как помогал ему тоже раненый, так и оставшийся неизвестным, бородатый солдат-сибиряк.

Жмакин налил себе водки, выпил и спросил:

–  А кто из вас знает тайгу?

Никто толком не знал. А Жмакину страшно хотелось говорить. Он чувствовал, что у кафельной печки стоит Клавдия, так пусть же послушает и про него, про то, как жилось ему на этом свете.

–  Все мы нервные, - сказал он, - все немного порченые. У кого война, у кого работа. Достижения тоже даром не даются. Вот, например, я - молодой, но жизнью битый и даже психопат. И сам знаю, а удержаться не могу. Прямо накатывает иногда...

–  Ничего себе жильца подобрали, - подмигнул Корчмаренко Клавдии.

–  Кроме шуток, - продолжал Жмакин. - Такие были переживания - не каждый выдержит. Работал на Дальнем Севере, и происходит, понимаете, такая история...

Он опять рассказал о побеге, о волках, о ночевках в ямах. Старуха тихонько плакала. Корчмаренко вздохнул. Жмакин не оборачивался, он знал, что рассказывает недурно и что Клавдия слушает и жалеет его.

–  Еще не то бывает, - сказал он значительно и опять выпил.

Ему очень хотелось рассказать, как страшно и одиноко в Ленинграде, как он бежал от Лапшина, но то уже нельзя было рассказать, и тогда, таинственно подмигнув, он рассказал о себе так, как будто он был Лапшиным: как он, Лапшин, ловил Жмакина, и как он этого Жмакина поймал и привел в розыск, и как Жмакин просил его отпустить, и как он, Лапшин, взял да и не отпустил.

–  И очень просто, - говорил Жмакин, чувствуя себя как бы Лапшиным. - Их не очень можно отпускать. Это народ такой. Вот у меня был случай...

И он рассказал про себя как про сыщика, как он, сыщик, ловил одного жулика по кличке "Псих", и как этот "Псих" забежал на шестой этаж, позвонил, проскочил квартиру, да по черному ходу - и поминай как звали.

–  Ушел? - спросил Корчмаренко.

–  И очень просто, - сказал Дормидонтов.

–  Во, черти! - восторженно крикнул Корчмаренко, захохотал и хотел шлепнуть ладонью по столу, но попал в тарелку с растаявшим заливным и всех обрызгал. После этого он один так долго хохотал, что совсем измучился.

–  Вы что ж, агентом работали? - спросил Алферыч, пронзая Жмакина озорным взглядом.

–  Разное бывало, - отвечал Жмакин уклончиво.

Потом Корчмаренко играл на скрипке, и все сидели рядом на диванчике и слушали. А когда гости уже совсем собрались уходить, Корчмаренко предложил спеть хором, и Клавдия начала:

Среди долины ровныя,

На гладкой высоте...

Спели и разошлись. Но Корчмаренко еще не хотел спать и не пустил Жмакина. Они сели за шахматы. Оба закурили и насупились:

–  Спать, греховодники, спать, - говорила старуха, - слать!

–  Ничего, завтра выходной, - бурчал Корчмаренко.

–  Дай-ка, сынок, паспорт, - сказала она, - я утречком раненько сбегаю, да и пропишу.

Алексей хотел сказать, что паспорт у него на работе, но взглянул на Клаву - и не смог. Что-то в ней изменилось, он не понимал, что; она смотрела на него иначе, чем раньше, - не то ждала, не то усмехалась, не то не верила.

–  Поднимись, принеси, - сказала старуха, - не то утром разбужу...

Уже поздно было говорить, что паспорт на работе. Жмакин сунул руку в боковой карман пиджака и вынул краденый паспорт, но все еще медлил, затрудняясь все больше и больше. Он даже не помнил имени в паспорте... Алексей открыл паспорт и прочел: "Ломов Николай Иванович". Теперь прописка.

–  Чего ищешь? - спросил Корчмаренко.

–  Да тут фотография была, - сказал Жмакин, - как бы не потерялась...

Он запомнил и прописку.

Старуха взяла паспорт.

Это была его верная гибель, то, что он делал. Через три дня, самое большее, его возьмут. Разве что Ломов Николай Иванович дурак и не заявил. Нет, конечно, заявил.

Он не доиграл партию и ушел к себе. Надо было спать. Три дня можно спать спокойно. А дальше - конец. Он разделся, лег. Сколько времени он не спал в постели? И тотчас же заснул. Но проснулся очень скоро, закинул руки за голову и стал думать. На мгновение ему даже смешно сделалось - хорошо, что не сунул старухе какой-либо женский паспорт спьяну, то-то бы дело было.

Ах, да что! Три дня у него есть верных. А это уже не так мало - три дня.

Пошли неприятности

Накрывая к завтраку, Патрикеевна рассказывала:

–  Хотите верьте, хотите не верьте, но точно было, факт. Скончался, значит, один гражданин.

–  Фамилия, имя, отчество! - жестко спросил Окошкин.

–  Абрамов Григорий Фомич, - без запинки ответила Патрикеевна. - Сам он ветеринарный врач по мелким животным. Ну, известно, если которые люди собачку любят или кошечку, они над ней, словно бабушка над внучонком, ничего не пожалеют...

–  Как вы нам, - сказал Окошкин.

Патрикеевна не удостоила его ответом. Лапшин брился, надувая одну щеку. Было еще темно, шел восьмой час утра.