Чтение онлайн

–  Значит, человек состоятельный, - продолжала Патрикеевна. - Ну, скончался. Конечно, отпели чин чином, а на кладбище уже гражданскую сделали панихиду, речи там - "спи спокойно, дорогой усопший товарищ" и всякое такое прочее, одним словом, как говорится, и на погосте бывают гости, - эти гости ночуют...

Лапшин слушал вполуха; все это время, преимущественно по утрам, вспоминалась ему встреча Нового года в театре, куда его потащил Ханин. Сидел Иван Михайлович рядом с Балашовой, напряженно улыбался, глядя на маленькую сцену, на которой артисты разыгрывали свой "капустник", зло высмеивая и самих себя, и пьесы, которые они ставили, и режиссера, про которого они говорили, что он у них "первый настоящий". Лапшину было неловко, он чего-то не понимал и совсем перестал что бы то ни было понимать, когда тот самый артист, который сказал про него, что он "фагот", полез вдруг с ним целоваться. Катерина Васильевна все время улыбалась своей неторопливой, умной улыбкой. Ханин грозился написать драму и пьянел, а Лапшину хотелось встать и сказать: "Знаете что? Давайте, прошу вас, перестаньте кривляться!"

–  А хоронили его, надо знать, - продолжала Патрикеевна, - в новом костюме, ветеринара этого по мелким животным...

Она нарезала батон, заварила чай и села, выставив вперед ногу:

–  Говорилось по-старому: пропели "Со святыми упокой", так всему конец, ан нет. Жил - почесывался, помер - свербеть хлеще стало. Пришли ночью воры и давай откапывать могилу, поскольку еще приметили на покойнике запонки из цветного металла, не скажу точно - из какого, врать не буду. Вот, конечно, раскопали, а он и не мертвый вовсе, заснул летаргическим сном. Стали с него пиджак стаскивать, он, конечно, матюгом их, привык с мелкими животными. Один вор от страха тут возьми и помри. А другие ему в ноги: "Простите нас, товарищ покойник, мы в ничего такого до настоящего дня не верили, извините нашу темноту!" Он их отпихнул, забрал свой пиджак, да давай поскорее к воротам, надеется еще на какой-либо ночной трамвай попасть. Попасть-то попал, да денег на билет ни копья, а главное, вид какой-то не тот у человека - зимой, знаете, а он без пальто и шапки не имеет, поскольку хоронить в шапках никто себе не позволяет. Кондукторша требует за проезд, ее, конечно, дело маленькое...

–  Ой, Патрикеевна! - негромко вздохнул Лапшин.

Он добрился, протер лицо одеколоном и пошел к столу Окошкин ел пшенную кашу с молоком и хлебом. Иван Михайлович намазал себе ломоть хлеба, круто посолил и отхлебнул чаю. Новогодняя ночь все еще вспоминалась ему: как он провожал Катерину Васильевну и как она смешно, точно и в то же время грустно рассказывала ему про своих товарищей, как хвалила многих из них и как обещала "ужасно удивить" его одним спектаклем, она не сказала в ту ночь каким.

Ему было нелегко с Балашовой, он робел перед ней, как редко перед кем в жизни, она умела сердито не соглашаться с ним, умела вдруг передразнить его с такой скрупулезной похожестью, что он даже пугался, умела выслушать его самую простую, как казалось ему, фразу необыкновенно внимательно, радостно-удивленно, умела воскликнуть: "Подумайте, как здорово!", и так, что он долго помнил самый звук ее голоса, но умела вдруг и зевнуть внезапно, сказав, что устала и пора спать...

–  Не слушаете вы, Иван Михайлович! - сказала Патрикеевна.

–  Да слушаю, слушаю! - с досадой ответил он.

–  Заругался он, конечно, с кондукторшей, этот самый ветеринар нервный, и хоронили его, и пиджак воры сдирали, и свою собственную полностью панихиду слышал, тут кто угодно расстроится. Кондукторша свистит постового, ведут нашего ветеринара в отделение за хулиганство. Ну, конечно, как у вас, безжалостно - документы. Нету, какие у захороненного документы? Кто может удостоверить личность? Супруга. А ему, конечно, неохота среди ночи свою собственную вдову с ума сводить. Я, говорит, здесь пересижу до утра, только подайте мне чаю и чего покушать, я почти трое суток маковой росинки во рту не имел и еще грипп могу схватить от лежания в том месте, где находился. Тут его спрашивают, где же он находился. Раскалывают - как наш товарищ Окошкин выражается. Ну, он под секретом все и рассказал. Сейчас же оперативную машину на кладбище - проверили: могила разрыта, одинокий труп вора лежит, все в порядке. Тут уже и утро. Повели ветеринара на квартиру. Вдова еще спит, столы после поминок не убраны, двери дочка открыла - и в обморок. Он с квартальным, который его привел, присели к столу - покушать, перцовки взяли по двести грамм, пивка, пирога поминального. Тут выходит вдова и видит картину - покойник с квартальным выпивают и закусывают. Брык - и разрыв сердца.

–  Померла? - с полным ртом спросил Окошкин.

–  На месте! - победно ответила Патрикеевна. - Обратно ветеринар видит свою мертвую вдову и от всех переживаний сходит с ума. А квартальный, поскольку ему отвечать, что никого не подготовил, берег револьвер - и себе в голову. Не верите? Дворничиха наша Зинаида сама даже эту умершую вдову видела.

–  Вот, товарищ Окошкин, - сказал Лапшин, наливая себе чай. - Слышали? Живем с вами, живем, хлеб жуем, а все в стороне от жизни. Надо бы сегодня проверить это дело, как вы считаете?

–  А проверьте! - согласилась Патрикеевна. - Проверьте, очень даже хорошо будет.

Позвонил телефон. Лапшин взял трубку. Окошкин прислушался.

–  Так, так, - сказал Иван Михайлович, - хорошее дело. На каком вокзале?

–  Не Жмакин? - осведомился Окошкин.

Лапшин отмахнулся.

–  Ладно, еду, - произнес он. - Вышли машину поживее. Жду.

С Новым годом было покончено, по крайней мере на сегодня. Вряд ли рабочий день даст ему возможность повспоминать еще какие-нибудь подробности...

Закурив, Лапшин и Окошкин вышли на улицу. Зимнее, круто-морозное утро только еще занималось. Машина выскочила из-за угла, кренясь, на полном ходу, развернулась, старый лапшинский шофер Кадников, распахивая дверцу, сказал:

–  Ну, красиво брали, Иван Михайлович, ну, орлы у нас ребята...

–  Деньги при них?

–  Все до копеечки.

–  Не сопротивлялись?

–  Какое! Бочков ихнему старшему только правую ручку чуток назад завернул.

–  Оружие было при них?

–  Вот не знаю, не скажу.

Машина, завывая сиреной, уже неслась по Невскому.

–  Опять без меня, - сказал Окошкин. - Это удивительно, если что дельное - так я непременно в это время не участвую. Просто до смешного. Даже перед товарищами, Иван Михайлович, неудобно.

В комнатах, где работали люди Лапшина, царило приподнятое, даже праздничное настроение, которое всегда возникает в тех случаях, когда давно начатая трудоемкая и кропотливая работа приходит наконец к своему благополучному и, как всегда в бригаде Лапшина, красивому завершению. И Бочков, и Криничный, и Побужинский, и другие работники, молодые и старые, не спавшие всю нынешнюю ночь, наливали себе чай из электрического чайника, закусывали, курили, подталкивали друг друга, вспоминали смешные подробности операции; не скрывая и не стесняясь, рассказывали каждый о каком-то своем крошечном промахе, дразнили молоденького Грибкова, который уронил впопыхах пачку денег, потому что никогда "столько подряд не видел", и все порывались подробно доложить лично Лапшину. А он, гордясь и радуясь на этих своих "орлов", на бесстрашных и чистых сердцами ребят, на свою школу - они же были его учениками, - слушал, стараясь не улыбаться, перекатывая граненый карандаш по толстому стеклу стола, а когда все замолчали, внезапно спросил:

–  Оно все так, сделано на совесть, но почему же мне ночью не доложили?

Бочков обдернул на себе жестом старого солдата гимнастерку, подправил сборки на спине за поясом и, глядя Лапшину в глаза, сказал твердо:

–  Я виноват, товарищ начальник. Слишком вы уставши вчера были, даже серого цвета, извините. Ну а ввиду того, что на днях с вами совсем нехорошо случилось, я лично принял под свою ответственность решение - вас не беспокоить. Мне даже в санчасти сказали, что после той ночи для вас необходимо месяца два полного покоя, а вы совсем даже не отдохнули.

–  За чуткость спасибо, - холодно перебил Лапшин, - но превышать свои полномочия я никому не разрешу. Ясно?

–  Ясно.

–  Чтобы впредь такие штуки не повторялись. Вы поняли, Бочков?

–  Понял.

–  Всем принимавшим участие в операции отдыхать до обеда! - приказал Иван Михайлович. - Вопросы есть?

Вопросов не было. Кабинет Лапшина опустел. Только очень бледный почему-то Окошкин стоял рядом с креслом Ивана Михайловича.

–  Ты что это, Окошкин? - удивился Лапшин.