Чтение онлайн

Домой он не пошел, а поехал в больницу к Толе Грибкову. Ханин с каким-то тощим, в больничном застиранном халате, парнем сидели вдвоем на подоконнике, курили в приоткрытую форточку. В парне Лапшин неожиданно для себя узнал Жмакина, удивился и рассердился.

–  Ты здесь зачем? - спросил он густым шепотом.

–  А что? И это мне не разрешается? - с ударением на "это" осведомился Жмакин.

Лапшин немного смутился.

–  Тебе лежать надо!

–  Вам обо мне больно много беспокойства! - опять огрызнулся Жмакин.

–  С тобою у меня действительно хлопот достаточно! - ответил Лапшин и заглянул в палату.

Там, в кресле, возле сына дремала Толина мама. Грибков смотрел на Лапшина молча, широко распахнутыми, но мутными глазами, видимо не узнавая. Было совсем тихо, и Лапшин вдруг понял, что это за "отдельная" палата. Она была последней в коридоре - самой последней, возле двери на черную лестницу. Не первый раз в своей жизни Лапшину доводилось бывать в таких "отдельных" палатах...

–  Антропов здесь? - спросил он у Ханина.

–  В ординаторской, - безразлично ответил Ханин и отвернулся к темному, холодному окну.

Жмакин тоже смотрел в темные стекла, точно видел там что-то.

–  Ну? - спросил Лапшин, боком протискивая свое грузное тело в узкую дверь ординаторской Антропова. - Не получше ему, как считаешь, Александр Петрович?

–  Нет!

Широкое, скуластое лицо Антропова было измучено, глаза смотрели сурово, свою докторскую белую шапочку он мял большими руками.

Помолчали.

–  Ты что эдакий пришибленный? - спросил наконец Лапшин. - Устал здорово?

–  Ничего я не устал, - высоким, не своим голосом ответил Антропов. - А впрочем, если и устал, так что? Нельзя мне и устать? Непрестанно еще по телефону звонят, понукают, свои мнения мне докладывают. Я - Антропов - на все эти звонки начальственные как, по-вашему, должен отвечать? Товарищ Анатолий Грибков будет жить, так, да? Наша лучшая в мире хирургия тому порукой?

–  Да ты для чего на меня напустился? - растерянно спросил Лапшин. - Я тут при чем?

–  А при том, что нечего мне кровь свою предлагать. Как будто бы здесь мы без ваших советов и предложений баклуши бьем. А, черт, разве в этом суть. Если не мы, никто в мире, нигде не умеет с этим бороться. Консилиумы собираем, академиков везем, зачем? Э, да что Шрек! В сущности, ничего Шрек. Он - Шрек, я - Коростелев, больше ничего...

–  Не понимаю я, - с тоской в голосе сказал Лапшин. - Какой Шрек? Какой Коростелев?

Антропов ответил:

–  Жил на свете такой врач, Чехов Антон Павлович. Был он гениальным писателем, что известно всем, и, наверное, гениальным врачом, о чем догадываются лишь некоторые. В повести его "Попрыгунья" одна пошлая и вздорная бабенка велит послать за знаменитым Шреком, когда муж ее помирает. А неглупый Коростелев говорит: "В сущности, ничего Шрек!" Удивительная у вас вера в Шреков. Любые Шреки, равно как и Коростелевы, посидят, поглядят друг на друга и разойдутся. Безнадежно! И нету такого лекарства, нету препарата, невозможна операция, конец. Грибков живет уже за счет смерти. Живет искусственно. И никому его не вытянуть!

–  Непременно, ты думаешь, умрет?

–  Непременно, я думаю, умрет.

–  Бывают же ошибки.

–  Да, бывают, но редко.

–  Он молодой, крепкий, совсем даже мальчик! - в голосе Лапшина зазвучали искательные, просящие нотки. - Здоровый... А?

Невозможно было представить себе Толю Грибкова мертвым. И Лапшин просил Антропова помочь ему поверить, что Толя выживет.

Но Антропов молча развернул газету и сделал вид, что читает. Дважды звонил телефон, и дважды он отвечал холодно:

–  Да, без изменений. Не лучше. Да, крайне тяжелое.

Потом ушел, вернулся с другим врачом и спросил у Лапшина:

–  Вы собираетесь домой?

–  Конечно!

Когда они выходили, Антропова вызвали наверх, и Лапшин один долго ждал в вестибюле. Здесь было холодно, голо, казалось, что дуют сквозняки. Нянечка-гардеробщица дремала за полированным барьером; там в полумраке, словно три привидения, виднелись три белых халата на распялках. Блестели намытые кафельные полы. Громко, со скрежетом отбивал время маятник огромных старинных часов. А стрелок не было вовсе, их отломал кто-то, и стучал маятник бессмысленно. "Удивительно глупо! - подумал Лапшин. - Неужели стрелки поставить трудно?"

И сказал об этом Антропову.

Тот удивился, потом махнул рукой:

–  Все к этому привыкли, никто внимания не обращает.

–  И главный ваш?

–  Главный тем более.

–  Вы бы ему сказали, - посоветовал Лапшин. - Такие вещи непременно нужно говорить, потому что в конце концов из этого черт знает что получается.

–  Что же именно вы называете "черт знает что?" - тоже раздражаясь, осведомился Антропов.

–  Все! Если к таким часам можно привыкнуть, то и к тому, что уход за больным плохой, - тоже можно привыкнуть. И за это надо наказывать...

Он сдержался, чувствуя, что теряет самообладание. Антропов смотрел на него боком, ожидая продолжения фразы. Но Лапшин не договорил и подумал, что правильно не договорил. Потом, садясь в машину, извинился:

–  Ты прости, Александр Петрович, тяжелый у меня день выдался...

И дружеским жестом дотронулся до плеча Антропова. Тот вздохнул и пожаловался, что сам замечает за собой какие-то дурацкие вспышки раздражительности, раньше ничего подобного не было. Наверное, это наступает старость. Или жизнь вообще не задалась.

–  Насчет Лизаветы, что ли? - спросил Лапшин.

–  Похоже.

–  Все в том же состоянии?

–  Хуже.

–  А почему?

–  Влюбись, Иван Михайлович, в девочку, которая на двадцать лет тебя младше - тогда узнаешь почему...

Они всегда так разговаривали - то на "ты", то на "вы". На "вы", когда спорили, а на "ты", когда соглашались.

–  Да неужели на двадцать?

–  А что, много? Ничего особенного.

И Антропов с горячностью стал называть Лапшину романы, повести и пьесы, в которых описывались такие истории. А Лапшин не слушал и думал о том, что, когда очень уж дурно на сердце, нужно непременно заставлять себя говорить о другом, нежели то, из-за чего так скверно на душе. Непременно, иначе вовсе пропадешь. И поэтому он поддержал Антропова и согласился с ним, что дело, разумеется, не в возрасте, хотя и возраст, конечно, играет роль. При слове "роль" ему вспомнилась Катерина Васильевна, он покривился, но с живостью в голосе спросил:

–  А вообще-то вы встречаетесь? Когда, например, в последний раз виделись? Давно?

–  Недавно, в Музыкальной комедии.

–  Лимонад, значит, в антракте пили. А еще где?

–  До этого я у нее дома был, на вечерушке. В складчину.

–  Студенты?

–  Студенты, потом родственники некоторые. Лиля с мужем.

–  Это какая же Лиля?

–  Она из мира искусств. Точно не знаю, но участвует в кино. Ассистент вот какая у нее должность.

–  Это вроде как у тебя на операции, который наркоз дает или инструменты считает?