Чтение онлайн

–  Она так примерно и объясняла. Режиссеры у них народ рассеянный, а у нее обязанность за всем следить и давать указания...

–  Ну, хорошо, черт с ней, с Лилей, отвлеклись. Значит, Лиля была с мужем, но это все народишко молодой. А посолиднее?

–  Еще дядя Володя был, ему лет тридцать...

–  Значит, ты вполне за дедушку проходил?

–  За дедушку! - хмуро произнес Антропов. - Я еще, понимаешь, Иван Михайлович, надувался там, изображал. Они, конечно, из вежливости меня в игры вовлекали, а я не вовлекался. Круглым дураком себя показал.

–  А если бы вовлекался? Помнишь, на каток пошел и что вышло? Упал!

–  Упал! - подтвердил Александр Петрович. - И здорово шмякнулся. Предполагал, говоря по чести, вести себя самого в свое собственное хирургическое отделение. Смешно...

–  Думаешь? А я о другом хотел сказать. Вот, например, живем мы в одной квартире, знаем друг друга неплохо, много лет, почти что с молодости, и все-таки, какие мы такие - в подлинности - нам неизвестно.

–  Это в каком же смысле?

–  А в таком, что когда люди знают друг друга по совместным чаепитиям или даже водочку пьют под выходной день, то чужие они еще люди. А когда на деле друг друга знают - тут все иначе. Вот, например, зашумел ты на меня сегодня в ординаторской в своей, и увидел я тебя, Александр Петрович, доктором...

–  Я - врач, а не доктор! - огрызнулся Антропов.

–  Для меня, может, ты и профессор, а по бумагам фельдшер, - спокойно сказал Лапшин. - Я к тому, что разделяет тебя с Лизаветой не возраст, а Музкомедия.

–  Это как же?

–  А так же! Вот небось набрился, плешь волосенками прикрыл, галстук два раза перевязывал, брючишки отпарил. Было?

–  Было! - со смешком ответил Антропов. - Еще даже шляпу напялил, которую никогда не ношу, и набок ее посадил, эту самую шляпу. А Лизавета заметила и высказалась в том смысле, что если человек носит шляпу, то носит ее всегда, а не только в театр.

–  Видишь, значит, это правильно - насчет Музкомедии...

–  Так что же делать? Смешно предлагать ей жениться, если она просто меня считает симпатичным дядюшкой...

Они вышли из машины и не заметили, как оба оказались в коридоре. Лапшин повернул выключатель, оба они закурили. Антропов смотрел на Лапшина так, словно тот сейчас ему все окончательно объяснит и всему научит. И Лапшин действительно сказал все, что думал, но так, что Александр Петрович почти ничего не понял.

–  В человека она в тебя вряд ли влюбится, - сильно затянувшись, произнес Лапшин. - Суди сам, парнишка ты не молодой, хотя, конечно, и не старый. В волейбол играешь с натугой и слишком, знаешь ли, старательно. На рестораны и разные там такси - денег у тебя не густо. В Эрмитаж ты с ней ходил и сам мне рассказывал, что очень тебе там было скучновато. Еще были вы в Музее почт и телеграфов, так, что ли?

Антропов кивнул.

–  Устроил я тебе также посещение Музея уголовного розыска. У нас она чуть не заплакала и попросилась на воздух. Было это?

–  Было.

–  Поднимались вы на вышку Исаакиевского собора. Ездили дважды в Петергоф и в Детское Село, что твой бюджет слегка подкосило...

–  Да ну вас, Иван Михайлович, - с досадой сказал Антропов. - Словно на допросе.

–  А ты на допросах не бывал и помалкивай. Теперь дальше - водил ты ее туда, где чучела крокодилов и мамонтов, что ли? Был недавно на катке и упал. И был ты везде не ты, не доктор Антропов Александр Петрович, а ферт. Пожилой ферт в шляпе. Лизавета же девушка умная и не может это не замечать. Ты будь собой. Самим собой.

–  Это как же?

–  Не знаю, Александр Петрович. Разберись. Одно только мне понятно через Музей почт и телеграфов ты в женихи не пробьешься. Пойдём, что ли, поспим?

Здесь, под лампочкой, они попрощались. Антропов, по обыкновению, уронил ногой неловко прислоненную к стене кроватку соседского мальчика Димки, а Лапшин, ложась, подумал, что советовать он умеет, а вот как самому жить дальше - не знает, и спросить совета ни у кого никогда не решится.

Полежав минут двадцать неподвижно, он заметил, что Окошкин еще не вернулся, позвонил на работу, выяснил, что Вася "отбыл" только что, и назвал телефонистке номер больницы. Коммутатор не отвечал. Наконец его соединили со второй хирургией.

–  Как там Грибков? - спросил он жестким, командирским голосом. - Как состояние?

–  Состояние тяжелое, - ответили ему. - Вы слушаете? Крайне тяжелое.

–  Так! - сказал Лапшин и медленно положил трубку.

"Музей почт и телеграфов! - почему-то подумал он. - Музей".

Лечь Иван Михайлович не смог. Все ходил и ходил по комнате, шаркая старыми туфлями и дожидаясь Окошкина...

Очная ставка

–  Значит? - спросил Лапшин, все еще держа перед глазами Невзорова ружье. - Что же это значит?

Глеб держался руками за щеки.

–  Значит...

–  Вы номер видите? Он соответствует номеру в билете? Значит, это ваше ружье?

Глеб держался руками за щеки.

–  Я не стрелял. Стрелял мой брат.

–  Из вашего ружья?

Яркое мартовское солнце заливало комнату. Сверкала пепельница на столе, сверкали и переливались чернильницы, стаканчик для карандашей. И мартовский, еще холодный, но уже весенний воздух хлестал в открытую форточку.

–  Я спрашиваю - из вашего ружья?

–  У нас одинаковые ружья. Мы никогда не смотрели, какое чье. Мы не чужие люди, мы - братья.

–  И потому вы говорите, что стрелял ваш брат?

–  Я говорю правду.

–  До сих пор вы не сказали ни одного слова правды. Кто стрелял?

Глеб Невзоров сжал ладонями виски.

–  У меня нестерпимо болит голова, - сказал он. - Я прошу прекратить допрос. Я - болен. В таком состоянии я не могу...

Зазвонил телефон, Лапшин взял трубку.

–  Это ты, Иван Михайлович? - угрюмо спросил Ханин.

–  Ну, я.

–  Совсем плохо. Вряд ли дотянет до вечера.

–  Антропов там?

–  Да.

–  Хорошо.

Несколько секунд он молчал. Глеб вглядывался в него исподлобья - что узнал этот человек? Ничего не понял и глухо застонал, якобы от невыносимой боли.

–  Не прикидывайтесь. У вас ничего не болит. Если вы сейчас не скажете, кто стрелял, я устрою вам немедленно очную ставку с Олегом. Вам ясно, о чем я говорю?

Неслышным шагом к Лапшину вплотную подошел Бочков, показал записку: "О.Невзоров утверждает, что стрелял брат. Слышал также крики в отношении помощи раненого Самойленко. Похоже на правду. Очень плачет".

Иван Михайлович подумал и кивнул. Вновь он перехватил исследующий, ненавидящий взгляд Глеба. Бочков плотно притворил за собой дверь.

–  Мое ружье было похищено братом! - гортанным голосом сказал Невзоров. - Можете записывать - именно похищено. Я вообще не был на охоте. Я даже не знал о ней. Но о несчастном случае с Самойленко брат мне впоследствии рассказал. Ему тогда не было известно, что Самойленко скончался...

Лапшин прикрыл ладонью глаза. Это с ним случалось не часто, но все-таки случалось - вот так, внезапно, делалось стыдно за лгущего человека. А Глеб все говорил и говорил. Он рассказывал, как не мог донести на брата, потому что любил его и жалел родителей. Как мучился "психологически". Как даже советовался с одним доктором-психиатром. И фамилию доктора и адрес он тоже назвал...